— Интересно, — притихла комиссия. — Весьма оригинально!

— Да, — кивнул Федя. — И тот бой был честным. Мы на «Лёвшине» пушку расстреляли. Мы его потопить хотели, и потопили бы, а дядя Ваня от отчаянья на таран двинулся и сам нас потопил. У него другого выхода не было.

— Как же вы попали на буксир Нерехтина?

— Нас двое уцелело, я и матрос. Дядя Ваня спрятал нас от красных.

Комиссия молчала. Федя требовательно сдвинул брови:

— Что ещё нужно для доброго имени? Хотите, перед богом поклянусь?

Комиссия принялась совещаться.

— Безусловно, ваши показания говорят в пользу гражданина Нерехтина, — признал секретарь, — но ведь имеются и обратные факты. Нерехтин перевозил продотряды и расстрельные команды. Куда от этого деться? И мост он тоже разрушил, а по мосту отступало гражданское население!

— На галёвский мост нас направил Бубнов, балтийский командир! — Федя еле сдерживал гнев. — Поздно было отворачивать! Я повёл буксир в просвет между баржами, чтобы повреждений нанести поменьше! А Бубнова дядя Ваня из револьвера уложил! Мы восстание начали и всех балтийцев перебили!

— Вся команда восстала, — подтвердил Осип Саныч.

— Меня ранили, я в лазарете два месяца валялся! — сердито буркнул Серёга Зеров. — И боцмана ранили! А двух матросов наших насмерть ухлопали!

К сообщению о бунте комиссия отнеслась с сомнением.

— Как же вам удалось избежать возмездия со стороны большевиков?

— В тот рейс мы ушли одни, чтобы забрать десант. — Иван Диодорыч, похоже, уже не верил в оправдание. — Рейс был последним перед зимовкой. Потом я соврал, что десант весь погиб, и нам самим от ижевцев досталось.

— И кто свидетель?

— Так команда и свидетели, — вздохнул Нерехтин. — Толпой же дрались.

— Как адвокат, гражданин капитан, замечу вам, что это неубедительно, — возразил секретарь. — Вы все — заинтересованная сторона.

Иван Диодорович молча развёл руками.

Дверь классной комнаты в это время приоткрылась.

— Прошу прощения, господа, но я кое-что слышал из коридора…

Катя стремительно оглянулась на голос. В двери стоял Роман Горецкий.

— Я могу засвидетельствовать, что капитан Нерехтин и команда буксира «Лёвшино» действительно подняли мятеж и уничтожили красных бойцов на своём судне. Я находился на том мосту, который был разрушен буксиром.

— Назовите себя, пожалуйста, — попросили Романа.

— Горецкий Роман Андреевич, бывший сотрудник общества «По Волге», первый помощник на лайнере «Витязь», а сейчас полномочный представитель компании «Шелль».

13

Иван Диодорович не знал, что у Кати всё же был собеседник — Федя.

— Почему все повторяют: «не судите, и не судимы будете»? — как-то раз спросила его Катя. — Как можно не судить? Я сужу!

Федя чувствовал, что Кате нужны эти разговоры, у неё душа мучается.

— Господь не про наши сужденья говорил, — подумав, ответил Федя. — И не про людской суд. Он заповедал другое: дескать, прощайте — и вас простят.

И Катя думала о себе. О суде и прощении.

Она вспоминала тот угрюмый декабрьский день и тесный двор конторы «Бранобеля». Она могла выстрелить в Ганьку Мясникова и спасти Великого князя. «Катюша, умоляю тебя!..» — прошептал Михаил. Но она не выстрелила. Она осудила Михаила, а Ганька исполнил приговор.

И беда была не в том, что осудила. Она имела право на суд — древнее, ещё ветхозаветное право, дарованное женщине самой природой.