— Рябинин я… — быстро подтвердил Сенька.

— А почему он в трюме спит? — недоверчиво спросил Федосьев.

— Я его послал краску обдирать, а он, поганец, от работы отлынивает.

— Н-да, тут не военный флот, — заметил Макаров. — Пойдём наверх, Петя.

Федосьев и Макаров направились к трапу на палубу.

— Ты откуда свалился? — шёпотом рявкнул на Сеньку Иван Диодорыч.

— Дак бросила меня Чека в экувации! — плачуще объяснил Сенька. — Я у бабки в деревне два месяца в подполе мыкался, потом шурин выдал, я и убёг… А куды деваться-то, дядя Ваня? В Мотовилихе меня все знают!.. Я сюды…

— Я же пулю получу, коли тебя поймают!

Сенька поник, бессмысленно разгребая тряпки вокруг себя.

— Жди здесь, болван, пока офицеры не уйдут! — злобно распорядился Иван Диодорыч. — Потом заберу тебя. Вот же морока на мою башку!..

— Спаси тебя бог, батя! Спаси тебя бог! — утирая глаза, бубнил Сенька, пока Иван Диодорыч поднимался по трапу.

— Пароход хоть и неказистый, однако исправный, — щурясь на затон после темноты трюма, подвёл итог Федосьев. — Не желаешь, Нерехтин, во флотилию вступить? Боевые речники нам очень нужны. Только матроса этого не бери.

— Не хочу я, господин моряк, — подумав, уклонился Иван Диодорыч.

— Почему? — тотчас строго спросил Федосьев.

Иван Диодорыч не сумел бы растолковать почему. Он за белых? Да, конечно. Красных надо извести? Понятно, что надо!.. Но всё в нём, в капитане Нерехтине, словно отворачивалось от вражды. Не для этого он был создан. Необходимость ненависти вызывала глухую тоску, угнетала и утесняла душу, порождала ощущение тюрьмы. Ненависть лишала свободы.

Федосьев смотрел на Нерехтина с подозрением.

— Сам ты, конечно, для мобилизации староват, но твой буксир я могу и по военно-судовой повинности изъять, — недобро предупредил он.

— Рубишь как большевик, — огрызнулся Иван Диодорыч.

Федосьев вспыхнул от гнева. Мутный тип этот Нерехтин — из тех, что и нашим, и вашим, но все ему против шерсти. Себе на уме капитанишка. Однако ответить Федосьев не успел. С причала, с наливной баржи, раздалось:

— Петя, здравствуйте!.. Вадим, тоже здравствуйте!

На барже стояла Катя с большим узлом в руке.

Федосьев хлопнул Нерехтина по плечу, обещая продолжить разговор, и по сходне перешёл с буксира на баржу; Макаров последовал за ним. Федосьев снял перед Катей фуражку — мокрый мартовский ветерок взлохматил его светлые волосы, — и с шутливой галантностью поцеловал Кате варежку.

— Рады встрече, — пряча улыбку, произнёс Макаров.

Похоже, Катя вызывала у моряков умиление.

— Что вы делаете здесь, господа? — Катя была строга, как хозяйка.

— Это страшная военная тайна! — глухим голосом заявил Федосьев.

— Вам, Петя, только дай повод поважничать.

— Когда вас снова ждать в гости, Екатерина Дмитриевна? — всё-таки улыбнулся Макаров. — Мы дичаем без дамского общества. Вот вашего дядю чуть было не арестовали…

— Неостроумно, господа! — рассердилась Катя. — Ступайте лучше отсюда.

Моряки, смутившись, отдали честь Кате и послушно пошли с баржи прочь. Иван Диодорович проводил их длинным взглядом. Катя, неуклюжая со своим узлом и животом, осторожно перебралась на буксир.

— Я завтрак принесла. Котелок в одеяло укутала, так что всё горячее.

— Откуда ты знаешь этих красавцев? — поинтересовался Иван Диодорыч.

— Друзья Романа Андреича. Познакомилась, когда ездила домой.

— «Домой»? — непонимающе повторил Иван Диодорович.