|
Он автоматически стряхнул его, отмечая, какими тонкими стали его пальцы. Он сильно похудел за несколько последних дней, и его вещи смешно висели на нем. И он не беспокоился о том, чтобы побриться, или помыться, и это было теперь для него нормально. Это было прекрасно, потому что когда он забывался и смотрел в зеркало над баром, он видел там лицо, которое не мог узнать, это было лицо какого‑то другого парня с этими маленькими голубыми монстрами, разместившимися у него на плечах.
Единственной проблемой было… Единственной настоящей проблемой было… Единственной проблемой было то, что не с кем было подраться. Именно это. Именно этого голоса хотели от него больше всего, а он не мог, потому… Хорошо, ну что за удовольствие бить кого‑то, кто даже не знает, что ты находишься здесь, и не может дать отпор? Это называется – удить рыбу в бочке. Кип мог безнаказанно сбить с ног любого. Этот огромный парень в кожаной куртке, сидящий спиной к бару, вертел в руке стакан, как наперсток. Кип мог стать прямо перед ним, и отвесить ему оплеуху, и опрокинуть содержимое стакана ему на куртку. Но он не будет этого делать. – …ударь его, все равно ударь этого вшивого… – Заткнитесь. Была и другая проблема, но Кип уже не помнил, что это за проблема. Он не хотел помнить о том, что он не хотел знать о ней, вот в чем было дело. И это срабатывало прекрасно, потому что, когда он был так сильно пьян, он не мог помнить, что это такое, что он не хочет помнить о том, о чем он не хочет знать. Только время от времени это волновало его и это имело отношение к… Никогда не вспоминай о ней. Кто это она? Это несущественно. В любом случае пора выбираться из этого поганого кабака.» Разбей зеркало «. Вот это правильно! Он взял бутылку с пластиковым горлышком, все еще тяжелую, так как он глотнул из нее всего только четыре раза, и запустил ее в красивую звезду из белого стекла. Среди бутылок пошло как бы эхо от трескающегося льда: цок‑цок‑цок… Он увидел, что все головы в комнате как по команде повернулись в ту сторону. И это было то, что надо. Он покинул это место, довольный тем, что всегда находится словно в островке чистого пространства посередине толпы, куда бы он ни направлялся. И мокрая после дождя улица была все такой же темной в промежутках между холодными фонарями, и такой же убогой и тоскливой, как была она и раньше. Пусть себе ломают головы. Он шел по улице, заглядывая в бары, но в них во всех висели уже разбитые зеркала; так он помечал их, чтобы не заходить в один и тот же паршивый кабак дважды. Если они вешали новое зеркало, ну что же, он мог пропустить у них несколько стаканчиков и опять разбить зеркало. Но потом они стали просто снимать разбитые зеркала и не вешать новых, и ему стало не хватать баров. Варьете через дорогу было закрыто; это было то самое, в котором он прошлый раз бросал яйца, а затем пришел на следующий вечер и лил зельтерскую воду на девочек и бесчинствовал, потому что они должны были показывать что‑нибудь лучшее, а не это поганое, неряшливое представление. Варьете, расположенное выше на квартал, все еще работало, но он видел их представление и оно было ненамного лучше. Мир катится собакам под хвост. Варьете с тремя дряблыми стриптизерками, из которых каждая настолько стара, что годится следующей в матери, господи Боже! И крошечная порция виски за полдоллара. А вот раньше можно было заплатить никель и глотать прямо из шланга, и человек, который умеет задерживать дыхание, мог отвалиться от шланга только будучи уже в доску пьяным. И не с кем завести честную драку. Он прошел мимо двух полицейских, идущих парой и свирепо смотрящих в другую сторону, а затем через полквартала еще мимо двоих. Здесь располагался магазин, в котором продавали грязные журнальчики, сейчас он был заперт на висячий замок. Здесь он учинил бумажную снежную бурю. А вот магазин пластинок, в котором он разбил все пластинки. |
