— Скоро ему можно будет давать твердую пищу, — заметил Джейми однажды вечером. — Смотри: если я положу эту ложку сюда, он потянет ее в рот.

— Если ты положишь сюда что угодно, он так же потянет это в рот, — возразила Изабелла. — На днях он вцепился в кончик моего носа, и это было не очень-то приятно. Джейми убрал ложку.

— Я читаю одну книгу, — сообщил он. — В ней рассказывается о том, как кормить младенцев.

Изабелла промолчала.

— Там, конечно, говорится, что самое лучшее — это кормить грудью, — продолжал Джейми. — Очевидно, иммунной системе необходимо… — Он замолчал и взглянул на Изабеллу. — Прости, — сказал он. — Это было бестактно. Я просто не подумал.

Изабелла попыталась улыбнуться:

— Не расстраивайся. Я знаю, что ты не хотел… не хотел меня осуждать.

В отличие от некоторых, подумала она. Она недолгое время была членом группы «Мать и дитя» в Брантсфилде, и одна-две мамаши взглянули на нее неодобрительно, когда она сообщила, что не кормит Чарли грудью. И ведь эти женщины знали, подумала она, знали, что на то может быть весьма веская причина, — но не смогли с собой справиться. И она почувствовала себя виноватой, хотя и знала, что неразумно испытывать чувство вины за то, что от тебя не зависит. Кто-то сказал ей однажды, что люди с физическими недостатками чувствуют себя виноватыми. Случай в Брантсфилде был для нее полезным уроком, ибо никогда раньше она не подвергалась общественному осуждению. Она никогда не курила, и на нее не бросали неодобрительные взгляды некурящие; она никогда не принадлежала к меньшинствам, отличающимся цветом кожи, и на нее не смотрели сверху вниз. Конечно, она пыталась вообразить, каково это — чувствовать, что тебя не любят за то, что ты не в силах изменить, и в какой-то степени ей это удавалось. А тогда, среди этих ограниченных женщин, порицавших ее, она по-настоящему это почувствовала.

Изабелла украдкой взглянула на Джейми — украдкой, потому что ей не хотелось, чтобы он заметил ее взгляд. Было что-то удивительно трогательное в этой картине: молодой человек, выполняющий отцовские обязанности. Он так бережно держал Чарли, словно в руках у него было что-то невероятно хрупкое, а когда смотрел на своего сына, во взгляде светилась нежность, а на губах появлялась невольная улыбка. Трудно было объяснить, почему это сочетание силы с нежностью так трогало. Однако очень часто ее замечали художники и поэты и пытались выразить в своих произведениях.

После того как Джейми накормил Чарли, она понесла малыша в ванную, где на столе стояла его крошечная ванночка. Ребенок любил воду и сразу начинал размахивать от волнения ручонками и ножками.

— Он такой длинный, — сказал Джейми. — Посмотри, как он вытягивает ножки. И какое у него маленькое тельце, с этим животиком. — Он осторожно коснулся животика Чарли пальцем, а когда отнял руку, на тельце осталась крошечная белая отметина, которая быстро исчезла. — А тут у него сердце, — продолжал Джейми, дотронувшись пальцем до того места, где он чувствовал биение сердца. — Маленькое сердечко. Тикает, как крошечные шведские часики.

Изабелла рассмеялась:

— Названия деталей.

— Названия деталей?

— Это стихотворение, — пояснила она.