— Это весьма авантюрная смесь, — объяснял он. — В первом отделении «Реквием» Форе, а во второй — новые вещи. Питер Максвелл Дэвис, Стивен Дизли и Макс Рихтер. Скажу без преувеличения: будет интересно.

Джейми дал Изабелле записи «Синих тетрадей» Макса Рихтера, и время от времени она их слушала, поглощенная этой захватывающей, загадочной музыкой. А как-то раз в магазине сыров Мелисс они с подругой, Розалиндой Маршалл, видели самого композитора, жившего в Эдинбурге. Он зашел купить кусок сыра, и Изабелла, узнав его по портрету на конверте пластинки «Синие тетради», обратилась к нему: «Вы меня не знаете, но «Синие тетради»…» Она не была уверена, что композитор услышал ее — скорее всего нет, так как в эту минуту как раз заговорила продавщица, перечисляя достоинства сыра, а потом в магазин зашел кто-то еще, и было уже поздно.

— Я поговорю с ним как-нибудь в другой раз, — сказала Изабелла Розалинде.

— Да, быть может, — согласилась Розалинда. — Однажды я чуть не поговорила с премьер-министром. Он посетил Портретную галерею, и я что-то ему сказала про одну из картин, но его кто-то отвлек, так что не знаю, услышал ли он меня.

Изабелла улыбнулась:

— Вероятно, нас много таких в Эдинбурге, кто почти что поговорил с известными людьми. — Она остановилась, припоминая слова, когда-то сказанные ей. — Однажды я гостила в Ирландии, где остановилась в доме под названием Гурталуфа-Хаус, вблизи Шеннона. У женщины, управлявшей отелем, была тетушка, которая как-то гуляла по Черному лесу и встретила — события относятся к тридцатым годам — небольшую компанию, направлявшуюся к ней по тропинке. «Доброе утро, мистер Гитлер», — поздоровалась она, а он лишь кивнул и продолжил свой путь.

Розалинда покачала головой:

— Какая странная история. Не знаю, что из нее мы можем принять на веру, но в ней определенно есть что-то странное.

— Если бы ее тетушка была вооружена, она могла бы изменить ход истории к лучшему, — задумчиво произнесла Изабелла.

— Убив Гитлера?

Изабелла заколебалась, но лишь на мгновение:

— Да. Хотя я не уверена, что употребила бы в данном случае слово «убийство». В убийстве есть что-то противоречащее природе человека, не так ли? Это слово несет на себе большую моральную нагрузку.

— Так как же нам это назвать? Казнь? Террористический акт?

— Назовем это просто уничтожением, — решила Изабелла. — Это слово нейтрально. Человек, защищаясь от напавшего на него, уничтожает агрессора, что оправдано с точки зрения морали. Мы не говорим, что он убивает лицо, напавшее на него. «Убийство» — это одно из слов с мощным шлейфом ассоциаций из сферы морали.

Розалинда нахмурилась:

— Значит, никто никогда не смог бы сказать, что убил тирана?

Да, если только его не убили, руководствуясь неправедными целями, — ответила Изабелла. — Возьмем, к примеру, Сталина или председателя Мао. Мао убил тысячи своих политических противников и упивался их страданиями. Западные интеллектуалы видели в нем поэта и каллиграфа. Допустим, соперник, еще более страшный монстр, убил Мао или Сталина, чтобы самому сделаться вождем. Я полагаю, что это можно назвать убийством. Но если бы тирана убил родственник одной из его жертв, тогда я не уверена, что назвала бы это убийством. Возможно, террористическим актом, причем справедливым, если бы это спасло другие жизни.

Их внимание обратилось к покупкам. Розалинда рассматривала очень маленький кусок сыра.

— Интересно, — сказала она, — не изготовлен ли этот сыр одной женщиной, с которой я познакомилась в Оркни.