Чужая одежда воняла. Я чувствовал это даже сейчас, и раз за разом продолжал замачивать штаны и рубаху в ручье. По-хорошему, нужно было бы ещё и прожарить эти шмотки, я бы не удивился, если бы обнаружил там бельевых вшей. Но в отсутствие утюга я даже не представлял, как это можно сделать, так что решил, что хорошей стирки будет достаточно.

Наконец, когда мои руки уже стало скрючивать от холодной воды, а рубаха грозилась порваться от чересчур усердной стирки, я решил, что пора заканчивать. Мокрое бельё я разложил прямо тут же, на камнях, под жарким карибским солнцем оно высохнет моментально, а сам разделся догола и ненадолго окунулся в воду, смывая с себя всю грязь, накопившуюся за долгие месяцы рабства. Купаться было зябко, но я стойко терпел холод, пока не вымылся полностью, а когда я вылез из воды, одежда уже высохла, и я наконец-то оделся по-человечески.

Штаны были великоваты и сидели на мне, как мешок, пришлось подпоясать их широким поясом, снятым с того же Сегье, рубаха, наоборот, не сходилась на груди, и пришлось оставить её расстёгнутой, будто я какой-то жиголо, но в остальном всё было превосходно. Я наконец-то ощутил себя свободным человеком.

Мои лохмотья, некогда бывшие модными пляжными шортами, я оставил здесь же, в кустах, брезгуя к ним даже прикасаться.

Глава 22

По пути назад я увидел апельсиновое дерево чуть в стороне от лагеря, на котором висели бледно-оранжевые плоды. Это было, пожалуй, первое местное дерево, которое я точно знал. Несколько подгнивших апельсинов валялось на земле, ветки грузно сгибались под тяжестью плодов. Я сорвал один, на всякий случай разрезал ножом. Точно такие же апельсины, как и везде. Это радовало.

Кислый плод истекал липким соком, в каждой дольке гнездились по несколько косточек, но для меня он всё равно показался самым вкусным и сладким на свете. Я сорвал по одному апельсину для каждого, сунул их за пазуху и пошёл к своим.

Я шёл к лагерю, пытаясь хотя бы примерно посчитать, сколько здесь живёт людей, и по всему выходило, что здесь обитало около полусотни буканьеров вместе с рабами и слугами. Люди приходили и уходили, солили здесь мясо и сушили шкуры, складывая их в этих самых хижинах. Обедать и спать предпочитали на улице. Костры палили не для того, чтобы согреться или приготовить пищу, а чтобы отогнать дымом вездесущих москитов и прочий гнус. Очень много в лагере было собак, у каждого буканьера непременно были одна-две собаки, отчего в лагере постоянно раздавался собачий лай. А всё добытое мясо и шкуры они потом продавали плантаторам, колонистам и морякам.

Негры так и сидели возле кострища, вероятно, даже ни разу не сойдя с насиженного места, не то от страха, не то от лени. Другие негры в лагере тоже были, но в качестве рабов, и на наших они поглядывали с какой-то нескрываемой завистью и отчасти даже враждебностью. Местные рабы заготавливали дрова, сушили шкуры и занимались прочей рутинной работой, впрочем, куда менее изматывающей, нежели работа на плантации.

Я подошёл к ним, бросил каждому по апельсину. Обонга тут же оживился, грязными пальцами содрал кожуру и вгрызся в сочную мякоть. Я скривился от этой картину, наблюдать это было неприятно.

— Спасибо, масса, — сказал Муванга, колупая ногтем толстую кожуру.

Глядя на них, как-то даже сложно было представить, что эти негры могли устроить побег. Ни тот, ни другой не обладали достаточной смелостью, разве что Муванга в какие-то моменты мог проявить мужество, как в стычке с де Валем, но и он старался слушать во всём старшего брата. Скорее всего, зачинщиком был третий брат, имя которого я уже забыл.

Вскоре на опушке леса показались Шон и Эмильен. Они тащили двух диких свиней, перешучиваясь между собой, под ногами у них увивался Феб, жизнерадостно виляя хвостом. Они подошли к кострищу, поставили свои мушкеты у хижины.

Шон уставился на меня, подозрительно нахмурившись.