Я наклонилась и поцеловала ее. Она всегда говорит как настоящая мама. Не то что некоторые знакомые родители, которые пытаются быть друзьями своим детям, просят называть их по имени – будто стыдятся, что они матери. Ненавижу. Мать должна гордиться тем, что она – мать, и отец – тем, что он отец, а не на всю жизнь в детстве застревать – это отвратительно.

Я так погрузилась в свои мысли, что чуть всё не пропустила мимо ушей. К счастью, вовремя спохватилась. Мамины слова бурным потоком ворвались в мою внутреннюю проповедь:

– …бедная твоя подруга. Конечно, такое везде бывает. Помнишь малышку Джуди Эстуэйт, дорогая? Вы с ней еще когда-то дружили… – Да, я помню Джуди. Волосы в хвосте, прыщи, вечно сонная, забеременела в пятнадцать. Но при чем тут Джейми? – Да, и только подумать – от родного отца! Наверное, это длилось не один год. И старшая девочка тоже – как там ее звали?

– Карен, ее звали Карен, – оцепенело проронила я. Отец Джуди? Ее розовощекий добродушный папаша, вылитый монах Тук? Инцест? Что за хуйня?

– Верно, Карен. Настоящая трагедия. Расследовали, сказали, что несчастный случай, но, по-моему, все знали, что это самоубийство. Я поддерживала Бетти Эстуэйт как могла, пока шел суд. Здесь многие уже готовы были ее линчевать, но я сказала, мол, мы сами зачастую не знаем, что творится у нас в доме, – «кто из вас без греха, первый брось в нее камень» . И слава богу, когда Джуди родила, этот ребенок, несчастное создание, умер. А Гордону Эстуэйту дали пять лет. Будь моя воля, я б его до конца жизни засадила. А потом, когда узнали об остальных детях, над которыми он надругался, я сказала отцу: слава небесам, что мы не разрешали Лили у них ночевать. Он их снимал на пленку. Чудовище. Я ему никогда не доверяла. Слишком уж он был улыбчивый, если понимаешь, о чем я. Помню, Этта говорила, это глупо – она отпускала к ним в дом Мэй. И что вышло? Ужас. Бедные, бедные крошки. Бетти так после суда и не оправилась. Не знаю, была ли она в курсе, но одни подозрения чего стоят! Теперь они живут в Блэкпуле, Бетти и Джуди. Я тебе говорила?

Говорила, мама? Говорила? О чем? Что двух моих одноклассниц насиловал извращенец, причем одна из них приходилась ему дочерью? Что она сидела в моей спальне и играла в «Монополию», а в животе у нее пряталось дитя инцеста, и я думала, какая же ты добрая – принимаешь девочку, которая завела себе тайком парня и залетела. А я еще так гордилась, что интеллигентно терплю эту отстойщицу. Да, а Мэй Поллитт казалась такой «странной» не из-за матери-алкоголички – а потому, что ее систематически насиловал сосед. И милый веселый мистер Эстуэйт отправился за решетку, а не «на заработки», как думала я? Нет, мама, ты молчала как могила.

– Нет, мама, ты не рассказывала. Я понятия не имела…

– Ну, мы с папой думали, так будет лучше. Ты была еще маленькая, а такое с детьми не обсуждают. Мы хотели защитить тебя, твою невинность. – Она опять вздохнула. – Но дети вырастают, и вот ты перед той же самой дилеммой. Иногда мир слишком жесток. Мне тогда тоже пришлось несладко. Зачем мне все эти ужасы, размышляла я. Но по-другому было нельзя, и мы с папой решили, что не станем закрывать глаза, а попытаемся помочь. Мы сделали все, что могли, и я надеюсь, ты поступишь так же. Пойми, твоя подруга не виновата. Хватает таких, кто станет ее обвинять, – слышала бы ты, какие мерзости говорили про несчастных Джуди, Карен и других; злые, жуткие вещи. Но нет, твоя подруга была невинным ребенком. И ты нужна ей, особенно сейчас. Ну, вот и все.

Да уж, вот и все. Вылетели в грязную трубу все мои представления о детстве – сборник милых идиллических сказочек. Мама и папа оказались не славными розовощекими бестолковщинами, а ярыми защитниками моей невинности.