Сано не шелохнулся.

Тогда Ногуши робко проговорил:

— Вы хорошо обдумали последствия своего опрометчивого поведения, Сано-сан? Пока вы в одиночку бьетесь над расследованием, у охотника за бундори развязаны руки. Сколько жизней вы спасете, если согласитесь со мной!

Последние слова попали точно в цель: Сано повернулся к Ногуши спиной, скрывая замешательство. Он готов подвергаться опасности, но имеет ли право жертвовать безвинными людьми ради собственных принципов? Кошмар первого расследования замаячил перед ним. А он-то надеялся избежать пиковой ситуации благодаря новому статусу. Сано медленно повернулся к Ногуши лицом.

— Теперь вы, кажется, поняли, — расплылся в улыбке Ногуши. Однако улыбка оказалась преждевременной.

Отрицание вырвалось у Сано, которому никогда не удавалось держать под контролем ту часть души, что жаждала правды:

— Нет! Я узнаю, кто и почему охотится за бундори, и передам его правосудию.

Осознавая всю тщетность упорства, он в последний раз воззвал:

— Вы мне поможете?

Ногуши потупил взгляд. Добрый архивист хотел бы помочь коллеге, да боялся Янагисавы. Но вдруг любовь к научным поискам возобладает над трусостью? Сано молча ждал ответа.

Его терпение было вознаграждено. Вздохнув, Ногуши неуклюже поднялся:

— Ну, хорошо. Пойдемте. Но пожалуйста, ради меня, никому ни слова.

Он взял лампу и повел Сано через заднюю дверь по крытому проходу сквозь сад, наполненный ароматом цветущего жасмина, к огромному хранилищу без единого окна. Толстые беленые глинобитные стены и тяжелая черепичная крыша оберегали ценные оригиналы документов от пожара. Сано помог Ногуши открыть массивную, обитую железом дверь.

Они вошли в хранилище и сразу почувствовали терпкий металлический запах. Колеблющееся пламя лампы осветило сотни надписанных железных сундуков, расположенных у стен. «Мятеж Симабары» соседствовал с «Режимом Асикаги» и «Нобуо» — крестьянское восстание, случившееся около пятидесяти лет назад, между второй династией сёгунов и поэтом, умершим в прошлом месяце. Сано никогда не мог постичь системы архивного хранения.

— Думаю, вот этот. — Ногуши постучал по сундуку «Ода Нобунага». — И эти. — Два последних сундука были помечены унылыми надписями «Следует сортировать».

Они раздвинули тяжелые сундуки, высвободили нужные и перенесли в кабинет.

С благоговением священнослужителя, проводящего таинственный обряд, и горящими глазками Ногуши встал на колени подле сундука «Ода Нобунага» и поднял крышку. Сано сел рядом. Сундук доверху наполняли свитки, некоторые были чистыми и гладкими, другие — в пятнах и мятые. Прошлое всегда пробуждало в Сано здоровое любопытство. Считая большой честью прикасаться к старинным документам и читать слова свидетелей важных событий, он не любил службу в архиве только за то, что здесь нельзя было прославиться. Теперь же любовь к истории овладела им. Исследуя свитки, касавшиеся жизни Оды Нобунаги, в поисках упоминаний о его союзниках Араки Ёдзиэмоне и Эндо Мунэцугу ни Ногуши, ни Сано не смогли устоять перед искушением заглянуть в посторонние, но захватывающие строки.

— Вот записи буддийского монаха Мивы, — воскликнул Ногуши и развязал истлевающий шелковый шнурок. — «Правитель Ода Нобунага был зверем, какого мир не видывал. Он истребил собственную семью, чтобы заполучить земли в провинциях Мацуда и Фукада.