— Сегодня вряд ли, — ответил он, и ему стало неприятно, что он это признал.

— Ну, ладно. Иди, сбрось рюкзак. И не лишайся премиальных из-за того, что засидишься с нами за столом. — Разочарование на лице отца читалось ярче света ламп, и скрыть его было труднее. — Увидимся в столовой через полчаса, хорошо? — Он еще раз пожал руку сына. — Рад тебя видеть, сынок.

— Взаимно.

Миссия пожал руку отца, затем похлопал ладонями над грядкой, чтобы стряхнуть налипшую землю. Райли неохотно вернул ему нож, Миссия сунул его в ножны. Защелкивая зажим вокруг рукоятки, он подумал о том, как этот нож может понадобиться ему сегодня ночью. И на миг задумался: не предупредить ли отца, не сказать ли ему и Райли, чтобы они оставались дома до утра и ни в коем случае не выходили?

Но он промолчал, похлопал брата по плечу и отправился в насосную, расположенную в дальнем конце плантации. Шагая мимо грядок, на которых люди что-то копали или собирали урожай, он думал о фермерах, продающих овощи с самодельных прилавков и перемалывающих зерно на муку. О том, как в кафетерии выращивают зелень и кукурузу. И о недавно раскрытых планах перемещения тяжелых грузов с одной лестничной площадки на другую без участия носильщиков.

Все пытались обеспечить себя на случай, если в бункере снова начнется насилие. Миссия ощущал, как назревает такое настроение, как нарастают подозрение и недоверие, как возводятся стены. Все старались чуть меньше полагаться на других, готовиться к неизбежному, затаиваться.

Подходя к насосной, он ослабил лямки рюкзака, и ему в голову пришла опасная мысль, откровение: если все стараются сделать так, чтобы не нуждаться друг в друге, то как же такое поможет людям уживаться?

28

Освещение на большой спиральной лестнице по ночам приглушали, чтобы люди и бункер могли спать. Как раз в такие предрассветные часы, когда убаюканные дети давно видят сны, по лестнице бродят те, кто замыслил недоброе. Миссия замер в этой темноте и ждал. Откуда-то сверху донесся звук скользящей по металлу туго натянутой веревки: поскрипывание волокон, трущихся о сталь и напрягшихся под большой тяжестью.

Вместе с ним на лестнице затаилась группа носильщиков. Миссия прижался щекой к внутреннему столбику ограждения, ощутив холодок стали. Он контролировал дыхание и прислушивался к скрипу веревки. Ему был хорошо знаком этот звук, потому что он до сих пор ощущал тот ожог на шее — выпуклый рубец, заживший за прошедшие годы. Отметину, на которую бросали взгляд, но редко упоминали. И в густой ночной серости он снова узнал это поскрипывание: груз на веревке медленно опускали.

Он ждал сигнала. Он думал о веревке, о своей жизни — и о запретных вещах. В диспетчерской на семьдесят втором есть книга учета. На этой главной для всех носильщиков промежуточной станции под замком хранится массивный гроссбух, сшитый из бумаги, стоящей целое состояние. В ней ведется тщательный учет доставок определенных типов грузов — рукописный, чтобы информация не ускользнула в сеть.

Миссия слышал, что старшие носильщики отслеживают в этой книге доставку определенных типов труб, но не знал почему, а также бронзы и различных жидкостей и порошков с этажей химиков. Закажи доставку чего-то подобного или слишком большого количества веревок — и тебя занесут в список подозрительных. Носильщики были властелинами слухов. Они знали, что доставляется и куда. И их перешептывания конденсировались в главной диспетчерской, где и записывались.

Миссия слушал, как в темноте стонет и скрипит веревка. Он знал, что ощущаешь, когда веревочная петля затягивается вокруг шеи. Ему показалось странным, что, если закажешь веревку, достаточно длинную, чтобы повеситься, никому до этого не будет дела. А вот если этой веревки хватит, чтобы спустить ее на пару этажей, это сразу насторожит.

Он поправил шейный платок и задумался над этим.