Запалы, призванные воспламенить чёрный порох в казённиках новейших пушек Паррота, тоже представляли собой последнее слово военной техники. Медная трубка, наполненная мельчайшим порохом, увенчивалась капсулой с гремучей смесью. Поперёк капсулы шла планка с насечкой, оснащённая шнуром. При рывке за него планка, будто спичка, чиркала по гремучему составу в капсуле, тот вспыхивал, поджигая порох в медной трубке, откуда пламя передавалось через прокол в мешке чёрному пороху, заложенному в казённик. Сейчас конец шнура находился в потной ладони сержанта, взмахом левой руки отогнавшего от пушки остальную орудийную прислугу. Сержант прочистил горло и крикнул:

— Товсь!

Все заткнули уши. Лишь конный офицер не сводил глаз с циферблата. Он предвкушал, как будет рассказывать детям, а потом внукам о том, что именно его батарея дала первый залп в грандиозном сражении, которому суждено навсегда смирить гордыню проклятых южан. На его часах было почти восемнадцать минут шестого. Солнце озарило горизонт каких-то двадцать минут назад. Лейтенант уже внёс в свой дневник время восхода, в скобках добавив, что с учётом температуры и влажности воздуха, влияющих на часовой механизм, оно может колебаться в пределах пяти минут.

— Товсь! — вновь гаркнул сержант, и в его рёве лейтенант явственно расслышал нотки нетерпения.

Минутная стрелка достигла римской цифры «XII», вторая рука лейтенанта пала вниз:

— Пли!

Сержант что есть силы дёрнул шнур, и пушка Паррота изрыгнула огонь с дымом.

Жуткий грохот ударил по барабанным перепонкам, раскатившись по окрестностям. Пушка подскочила над землёй сантиметров на десять. Отдача швырнула орудие назад, хвостовик лафета пропахал в грунте глубокую борозду. Спустя мгновение донёсся дружный вопль северян, приветствовавших подавшее голос чудовище.

Прислуга уже чистила ствол мокрой губкой, гася в нарезах искры перед тем, как загнать в казённик следующей пороховой заряд. Тем временем картуз картечи с воем миновал луг, блеснул над мостом, проломился сквозь кроны деревьев, сбивая листья с ветками, и зарылся в склон холма. От удара металлический поршень внутри камеры упал на капсюль, тот вспыхнул и поджёг порох. Рвануло. Урон, однако, даже находись рядом вражеские солдаты, был бы невелик: слишком глубоко нырнул в землю снаряд, почти на метр.

— Шесть с половиной секунд. — отметил в блокноте время полёта лейтенант-артиллерист.

— Можете записать, джентльмены, что сражение началось в двадцать одну минуту шестого. — объявил репортёрам и иноземцам Джеймс Старбак.

В ушах у него звенело, а лошадь нервно перебирала копытами.

— В пять пятнадцать. — поправил его корреспондент «Харперс-Уикли».

— А по моим — пять восемнадцать. — сказал французский военный атташе.

— Восемнадцать, пятнадцать… К дьяволу! Чертовски рано, что до меня. — зевнул кто-то из газетчиков.

Джеймс нахмурился. Журналисты были не только лживыми, но и сквернословили напропалую. Пушка выстрелила второй раз, и он вздрогнул. Разрыв картечного снаряда с такого расстояния не впечатлял. От монстров Паррота капитан подсознательно ожидал моря огня и крови, вскипающего за Булл-Раном после каждого выстрела.