Один из набегавших сзади северян пинком выбил из руки Старбака Саваж и, ударом приклада уложив юношу на землю, приказал не дёргаться.

Натаниэль и не дёргался. Уткнувшись в душистую траву, он вспоминал гримасу, исказившую лицо Ридли, когда тот осознал, что доставшие его пули — привет из Ричмонда от обманутой им девушки. Вспоминал, и не испытывал ни малейших угрызений совести за взятый на душу страшный грех убийства. Наоборот, его распирала гордость. Он убил своего врага. Он сдержал данное им Салли слово. Он разразился смехом, странным, каркающим.

Меж лопаток упёрся штык, и чей-то голос испуганно приказал:

— Эй, псих! Слышь, вставай давай.

Натаниэль повиновался. Бородач-северянин взял его на мушку, второй, не скрывая опаски, обшарил подсумки и карманы Старбака. Разглядывая жалкую добычу — горсть патронов к Саважу, первый крякнул:

— М-да, с дохлой псины больше бы взяли. — кивнув на бренные останки Ридли, — Эту кучу дерьма обыскивать будешь, Джек?

Тот брезгливо скривился и, развернув Старбака за плечи, сунул в бок кулаком:

— Шагай, псих, твоя война закончилась.

К кромке леса янки уже согнали с десяток пленных, половина — легионеров, остальные — каролинцы с зуавами. Сидя на земле, они с бессильной злостью наблюдали, как от Булл-Рана идут бесчисленные полки северян, как новые и новые пушки выкатываются на позиции, спеша смять жалкую оборону южан у хижины вдовы Генри.

— Что с нами будет? — осведомился у Старбака один из его товарищей по плену.

Тот пожал плечами.

— Ну да. — недобро оскалился пленный, — Тебе-то чего беспокоиться, да? Ты офицер, тебя они обменяют. Нас же будут мурыжить, пока рак свистнет. А урожай убирать будет некому.

— Нечего было бунтовать, — нравоучительно вставил сержант-янки, — Сами виноваты.

Около часа дня их отвели вниз, к перекрёстку. Янки сосредотачивали силы для могучего удара по холму Генри, и его пока обрабатывала артиллерия. Пушки южан тоже не молчали, и поток раненых к кирпичному дому у перекрёстка, где был устроен полевой лазарет, не иссякал.

^{Каменный дом у перекрёстка, где разместился полевой госпиталь северян.}

Старбака, из-за его лодыжки и пропитанной кровью Ридли формы, впихнули внутрь.

— Да я не ранен! — запротестовал он.

— Док разберётся. — сказал сержант, закрывая за Натаниэлем дверь кухни.

Среди увечных бедолаг в доме Старбак обнаружил и легионеров. Парню из роты «К» оторвало ногу, ещё двое получили по пуле в лёгкое, четвёртый ослеп, а у пятого от нижней челюсти осталась жуткая мешанина из костей и крови.

За кухонным столом, залитым ярким солнечным светом, льющимся из окна, рыжебородый доктор ампутировал солдату-северянину колено. От скрежета пилы о кость у Старбака заныли зубы. Пациент страшно застонал, и помощник хирурга суетливо накапал хлороформа на тряпицу, закрывавшую рот и нос несчастного. С врача и ассистента пот лил в три ручья. Кухня была раскалена, как печь, — вдобавок к зною на плите кипятилась в котле вода.

Доктор отложил пилу и несколькими быстрыми взмахами скальпеля докончил дело. Окровавленную ногу, всё ещё обутую в башмак, столкнул на пол.

— Это не сифилис лечить! — победно провозгласил врач, подмигнув Старбаку, и вытер со лба пот. — А именно этим мы и занимались последние три месяца: лечили сифилис! Южанам не надо было ввязываться в драку. Просто спровадили бы всех своих лярв к нам на Север и подождали, пока мы сами от сифилиса загнёмся. Он жив, нет?

Вопрос был адресован ассистенту.

— Как будто, да, сэр.

— Нашатыря ему.