Фраза получилась до отвращения шаблонная и неживая, совсем, как у старшего брата, а Джеймсу по части ораторского искусства было далеко до их отца. Когда о правах негров говорил Элиаль Старбак, казалось, ему вторят ангелы с облаков.

— Тебе нравятся ниггеры, что-то в этом роде?

— Они — Божьи создания, мистер Труслоу…

— Свиньи тоже Божьи создания, что не мешает нам их откармливать и резать. Не одобряешь рабство?

— Не одобряю, мистер Труслоу.

— Отчего же?

Мысли Натаниэля разом спутались и вместо стройных, как у отца, доводов: мол, негоже человеку владеть себе подобным; рабство порабощает, в первую очередь, самого рабовладельца; вместо выкладок об экономическом ущербе от оттока белых ремесленников из рабовладельческих областей, юноша смог выпалить лишь одно:

— Неправильно это.

— Глуповато звучит, не находишь? Правильно-неправильно… — издал смешок коротыш, — Фальконер, значит, хочет подвязать меня драться за его приятелей-рабовладельцев? Здесь, в холмах, всем начхать и на ниггеров, и на их хозяев, с чего же мне кровь проливать?

— Не знаю, сэр. Правда, не знаю. — Старбак слишком устал, чтобы спорить.

— Зато Фальконер знает, за что. — хмыкнул Труслоу, — За пятьдесят долларов. Берись, парень.

— О, Боже…

Волдыри лопнули от первого же рывка. Старбак взвыл и осёкся. Не хватало, чтобы разбойник услышал и счёл его слюнтяем. Натаниэль сжал скользкую от сукровицы рукоять, терзая зубастым орудием пытки себя и проклятую нескончаемую сосну.

— Уже лучше, парень! Приноровился?

У Старбака было ощущение, что он вот-вот испустит дух, как загнанная лошадь. От макушки до пят он превратился в сгусток боли, как автомат, сгибаясь и дёргая, сгибаясь и дёргая. Кулём обвисал он на ручке, всем весом помогая ей нырять вниз и блаженствуя, когда Труслоу вытягивал пилу наверх. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх и… О, Господи! …вниз.

— Ты не заморился, парень?

— Нет.

— Поздно начали. Будешь в неллисфордской церкви пастора Митчелла, обрати внимание на пол. Доски для него мы вдвоём с родителем напилили всего за день. Жми, парень!

Трудиться так тяжело Старбаку не доводилось никогда. У дяди Мэттью в Лоуэлле он иногда помогал на замёрзшем озере заготавливать лёд для домашнего ледника. Те выезды были, скорее, развлечением, чем работой. Больше времени занимал не напил льда, а битвы снежками и катание на коньках. Никакого сравнения с сегодняшней каторгой, однако, как бы тяжело ни приходилось, Натаниэль Старбак знал, что на карту поставлено его самолюбие, его будущее, а самое главное — его ценность в ястребиных глазах Томаса Труслоу.

— Отдыхай, парень. Клинья.

Старбак отлип от пилы и опал на стенку канавы. Пальцы не разгибались. Дыхание с клокотом вырывалось из горла. Краем глаза заметил, что к разбойнику жуткую вечность последних двух-трёх рывков назад присоединился наверху ещё кто-то. Сил смотреть, кто, не было.

— Видал миндал, Ропер? — насмешливо осведомился крепыш, — Эй, парень, это Ропер. Скажи «здрасьте».

— Добрый день, мистер Ропер. — без выражения отозвался Старбак.

— Ха, он обозвал тебя мистером! — хохотнул Труслоу, — Он думает, что вы, ниггеры, Божьи создания. Болтает, дескать, перед Господом у вас те же права, что и у него самого. Как, по-твоему, Ропер?

Ропер лениво произнёс:

— Как по мне, раз я до сих пор не сковырнулся, то Господь не против баюкать меня на своей широкой груди и дальше.

Старбак поднял голову, и брови его взлетели вверх.