Старбак поднял голову, и брови его взлетели вверх. Ропер оказался чернокожим. Негра удивление юноши развлекло. Он ухмыльнулся:

— А по виду не скажешь, что он из болтунов.

— По работе тоже. — вступился Труслоу за Старбака, окончательно повергнув того в изумление, смешанное со странным удовлетворением.

Пожалуй, лучшей похвалы Натаниэль Старбак в жизни не слышал.

— Ты любишь «правильно-неправильно», парень, — Труслоу спрыгнул к нему в яму, — Покажу тебе, как пилить правильно.

Взявшись за нижнюю ручку пилы, он махнул вставшему на его место негру, и парочка заработала в едином ритме, как хорошо слаженный механизм.

— Видишь? — перекрикивая шум, говорил Труслоу, — Дай стали самой делать работу! Не насилуй её, а дай ходить по дереву для тебя. Мы с Ропером так можем половину лесов в Америке распилить, дыхания не сбив!

Коротыш действовал одной рукой, стоя чуть сбоку, и вся труха, вся стружка сыпались мимо него:

— Как ты оказался тут, парень?

— Письмо привёз…

— Я имею в виду, как янки оказался в Виргинии? Ты же янки?

На ум пришло предупреждение о ненависти Труслоу к северянам. А, будь, что будет, решил Старбак:

— Янки, и горжусь этим!

Труслоу бровью не повёл. Сплюнул табак под ноги и спросил:

— А здесь-то как очутился?

Старбак не имел охоты распространяться ни о скитаниях с актёрами, ни о мадемуазель Демаре:

— Поссорился с родными, и меня приютил мистер Фальконер.

— Почему он?

— Мы с его сыном дружим. С Адамом.

— А где Адам сейчас?

— Был в Чикаго.

— Чем там занимался?

— Работал в Христианской Миротворческой Комиссии. Молился, листовки раздавал.

Труслоу засмеялся:

— Молитвы и листовки в таком деле, как мёртвому припарка. Америка не хочет мириться, парень. Вы, янки, всерьёз намерены сесть нам на шею и ножки свесить. Как англичане намеревались свесить лет сто назад. Тем мы хребет перешибли, а хребет у них покрепче был, чем у вас. Правильно-неправильно — в этом ваша беда. Вы хотите, чтобы мы послушно плясали под вашу дудку, а вы решали, что у нас правильно, а что — неправильно, и вы отказываетесь понимать, что неправильнее всего на свете — лезть со своим уставом в чужой монастырь! — не прерывая монолога, Труслоу без устали орудовал пилой, — Может, всё было бы не худо, поменьше вы слушайтесь пруссаков… Только поздно уже рассуждать.

— Поздно.

— Разбитого яйца не слепить обратно. Америка развалилась, и Север продаст её по кускам пруссакам.

— И что делать?

Пассаж насчёт пруссаков Старбак не очень понял, списав на собственную усталость.

— Воевать. И победить. Перешибить костяк янки, как перешибли англичанам. Нечего к нам с указаниями лезть, я же к ним не лезу?

— Так вы будете воевать? — робкий огонёк надежды на успех проваленного, казалось, задания затеплился в душе Старбака.

— Куда ж я денусь? Буду. Но не за пятьдесят долларов.

Труслоу оставил пилу в покое, а Ропер застучал молотком, управляясь с клиньями.

— Э-э, мистер Труслоу… Большего я предложить не уполномочен.

— Я не требую большего. Драться я буду, потому что считаю нужным драться. Считал бы иначе — пятьдесят раз по пятьдесят долларов ничего не изменили бы. Хотя Фальконеру этого не понять. — вязкая струйка табачной слюны вылетела из его губ, — Папаша Фальконера, тот соображал, что сытая гончая след не берёт, а сынок чересчур уверен в том, что всё покупается и продаётся.