Гид направил пассажиров последней шлюпки к фуникулеру. Дома ступенчато цеплялись за скалу над портом Марина Гранде. Вагончик поднимался к деревне Капри, и вот вновь показалось море – огромное, бескрайнее, с белыми парусами и лодками, покачивающимися на волнах в лучах закатного солнца. Рельс проходил между благоуханными террасами, на которых росли виноград и лимонные деревья. Напротив Элианы сидел чуть ли не наголо стриженный молодой человек североафриканского типа и, опершись подбородком на кулак, смотрел на Элиану. Как и у остальных, на груди у него висела табличка участника семинара ВСЕКАКО (Элиана и члены ее группы никогда не надевали ее, потому что от этого у них возникало ощущение принадлежности к стаду). Взглянув на его несколько женственную позу, шелковые брюки и вышитую рубашку, Элиана подумала, что он, наверное, гомосексуалист. Он несмело улыбнулся, словно пытаясь произвести приятное впечатление, и наконец решился заговорить:

– Если не считать «групповых вылазок», круиз весьма и весьма приятный.

Элиана, думавшая точно так же, вдруг разозлилась, как будто это замечание банализировало ее собственное диссидентство. Движимая духом противоречия, она приняла недовольный вид:

– Надеюсь, в сказанном вами нет презрительного оттенка?

Фарид выпрямился. Он и не думал вкладывать в свои слова презрение, но журналистка сурово смотрела на него. Ей этот парень показался жеманным. Она вообще-то симпатизировала иммигрантам – рэперам, актерам, боксерам, преступникам. У этого же был вид стеснительного арабчика, изображающего мелкого буржуа, чтобы обосновать свой подъем по социальной лестнице. Элиана бросила:

– Не стоит жаловаться. Вы получили возможность бесплатного круиза, ну и пользуйтесь ею.

Фарид, несколько раздраженный, заметил:

– Вы уж извините, но это моя линия бунтарства!

Аллюзия была более чем прозрачная. Он намекал на ее передачу «Бунтари». В глубине души журналистке было приятно: ей нравилось, когда ее узнавали, тем более что у ее передачи на кабельном телевидении аудитория была крохотная. В первое мгновение она хотела сменить гнев на милость, но потом отвернулась, сочтя это желание контакта с телезрителем неестественным. Вообще восхищение телеголовами – это пошлость; можно подумать, будто сам факт ее появления на экране придает ей особую значимость (по правде сказать, она так и думала, но боролась с подобными мыслями). Она презирала дурацкую веру людей в телеэкран.

Слева от фуникулера на скале рос огромный кактус, весь увешанный сетями паутины. Когда приехали наверх, Элиана молча вышла из вагона; последние ступени она преодолела опустив голову и избегая любого контакта со спутниками. Выйдя на эспланаду, возвышающуюся над морем, она глубоко вздохнула и пошла следом за коллегами по крутым улицам, сохраняя небольшую дистанцию. Глядя на выстроившиеся по обе стороны дорогие бутики, Элиана подумала, что Капри – место выпендрежное и сверхмерно разрекламированное. Но тут гид свернул в улочку между двумя старыми стенами, увитыми лиловыми бугенвиллеями. За воротами в этих стенах скромные лестницы вели к виллам и паркам. Служащих ВСЕКАКО пригласили войти в решетчатую калитку, затем их повели по пальмовой аллее, освещенной фонарями. Под деревьями выстроились в ряд, подобно слугам при встрече хозяев, молодые люди и девушки в голубых куртках и в каскетках с надписью: «ВСЕКАКО». Элиана одаряла их сострадательными улыбками, чтобы показать, что она находит этот парад унизительным и свидетельствующим о дурном вкусе. В глубине парка стоял небольшой мраморный дворец. Перед превращенным в сцену крыльцом, освещенным прожекторами и окруженным телекамерами, – ряды стульев, большинство из них уже заняты.