И вот салат вымыт, высушен, заправлен. Неосведомленный наблюдатель, случайно оказавшийся тут во время трапезы, решил бы, что перед ним картина семейной гармонии: мать разогрела говядину по-бургундски, а отец и дочка-подросток – пухленькая, как на картинах Ренуара, – беседуют об истории Франции.

– Папа, ты не мог бы помочь мне с контрольной по истории? Тема: «Как революция вывела французский народ из бедности?»

Барон смеется:

– Доченька, это совершенно неверно: в тысяча семьсот девяносто пятом году люди были такими же бедными, как в тысяча семьсот восемьдесят пятом, просто им внушили бездну ложных идей о равенстве.

Мари-Франсуаза прерывает его:

– Революция хотя бы позволила устранить некоторых тунеядцев и заменить их трудолюбивыми буржуа вроде моих предков…

– Дорогая, ты преувеличиваешь! – со снисходительной улыбкой возражает ей Сиприан и обращается к дочери: – Это все идеология. Доктрину надо знать, но ни в коем случае не принимать ее.

Мари-Франсуаза отправляется в кухню за сыром. Она бурчит сквозь зубы:

– Учи, учи дочку лгать так же ловко, как умеешь ты.

Тем не менее она дожидается подходящего момента, который наступает чуть позже, когда их дочка уходит к себе в комнату. А Сиприан, как образцовый отец семейства, полудремлет, сидя в кресле в гостиной в ожидании кофе, убежденный, что он с честью соблюл приличия, что его супружеская жизнь не так уж, впрочем, противна и дает, несмотря на напряженные отношения с Мари-Франсуазой, определенное спокойствие. Он защищен от социальных волнений, как Ла Юлотт защищена высокими деревьями от жуткого этого пригорода. Он ненадолго спрячется в этом коконе, чтобы начать выстраивать все заново и довести свои планы до конца.

– Так, значит, мерзавец, таков твой способ делать состояние?

У Сиприана впечатление, будто ему влепили пощечину, но удар по физиономии нанесен не рукой, а холодным журналом, который тут же падает ему на колени. Растерянный, он поднимает глаза и встречает гневный взор Мари-Франсуазы. Он поспешно выпрямляется в кресле, как будто сейчас его будет допрашивать полиция. Он смотрит на иллюстрации, чтобы понять причину такой ярости. И обнаруживает в нижней части страницы свое смеющееся лицо рядом с лицом Элианы Брён – они оба отплясывают в «Кастель» вокруг совершенно пьяного Менантро. А наверху страницы заглавие – «Странные друзья Марка Менантро». Сиприану, привычному отрицать свои провинности, вполне достало искренности, чтобы вознегодовать:

– И что следует из этой глупости?

– Не строй из себя невинность. Хочешь, чтобы я прочла, что здесь напечатано?

Не дожидаясь ответа, Мари-Франсуаза берет журнал и декламирует:

Марк Менантро в месяцы, предшествовавшие его смещению, производил впечатление не вполне адекватное. Он увлекся телеведущей Элианой Брён, которая объявила себя «противницей капитализма», но тем не менее приняла в дирекции ВСЕКАКО весьма и весьма хорошо оплачиваемую должность. В остальное время эта нелепая революционерка появлялась в свете с бароном Сиприаном де Реалем, бывшим активистом крайне правых организаций, имеющим солидные долги. Персонаж этот, не слишком обремененный совестью, использовал влияние Элианы Брён, чтобы попытаться вовлечь ВСЕКАКО в крайне сомнительную аферу с ветроэлектростанциями…

Похоже, думает Сиприан, слушая этот текст, ситуация не столь уж блистательна. Но необходимо реагировать. Изобразив оскорбленное достоинство, он берет журнал из рук жены, бросает взгляд на обложку и восклицает, словно уличив ее в ошибке:

– Ну, если ты веришь этой пачкотне, мне остается только поздравить тебя.