Уильям понял, что Йорк имел в виду, говоря о «чаше с ядом» во время их короткой встречи. И все же он сомневался в том, что тот предвидел неожиданное вторжение французских войск в Нормандию. Лорд тяжело вздохнул и закрыл руками лицо. Ему не оставалось ничего иного, кроме как встретиться с французским королем на поле битвы и вверить свою судьбу господу.

Он позвал троих молодых людей, приставленных к нему в качестве личных слуг.

– Принесите мои доспехи, ребята, – сказал им Уильям, не отрывая глаз от карт. – Кажется, я отправляюсь на войну.

Довольные, они выскочили из комнаты и помчались в арсенал за доспехами герцога, которые нужно было тщательно смазать и подготовить к сражению. Он с улыбкой смотрел им вслед, слыша, как они разносят новость по крепости, тут же огласившейся ликующими криками. Несмотря на отвратительное настроение, его порадовал энтузиазм людей и их вера в него. Сам он не разделял ее, но и не мог отвергнуть поднесенную ему чашу.

Томас уже в достаточной степени пришел в себя, чтобы понять, что разговаривать нельзя. Рован повел глазами вверх, показывая, что кто-то находится рядом. Охваченный паникой, Томас почувствовал тошноту. Это был последний симптом лихорадки, лишившей его сил. Последнее, что он помнил, было то, как сын тащил его по полю при свете луны.

Томас понял, что лихорадка пошла на спад. Сильный жар, из-за которого у него пересохло во рту и ломило все суставы, прошел. Чтобы предотвратить рвоту, он теперь уже сам из последних сил зажал руками рот и стиснул зубы. Перед глазами все закружилось, и он почувствовал, что вот-вот опять потеряет сознание. Ладони давили на лицо подобно плитам холодной плоти.

Рован напрягся, услышав звуки, которые издавал отец, подавляя приступ тошноты. Сквозь щель между досками сарая он пытался рассмотреть, кто ходит вокруг, но ему мало что удалось увидеть. В более мирные времена речь шла бы не более чем о сыновьях фермера, которые поднялись с постели, чтобы приняться за свою повседневную работу. Однако отцу и сыну уже несколько дней не попадались фермы, где оставались бы хозяева. Дороги, ведущие на север, захлестнула новая волна беженцев, но на сей раз не было ни извинений, ни разговоров о перемирии, ни сделок по продаже недвижимости. Рован знал, что они с отцом уже пересекли границу Нормандии. Они лишь совсем недавно осмелились выйти на большую дорогу и соскрести мох с дорожного указателя. Руан находился где-то на севере, это все, что было известно Ровану. Дальше за ним располагался Кале, самый оживленный порт Франции.

Вдыхая пыль с частицами куриного помета, Томас больше не мог сдерживать рвотные спазмы своего пустого желудка. Он пытался приглушить издаваемые им звуки, прижимая ко рту черные от грязи руки, но сохранить тишину так и не удалось. Рован вздрогнул, когда рядом скрипнула доска. Он не слышал, чтобы кто-нибудь входил в сарай, и все меры предосторожности были излишни. Двигавшиеся на север французские солдаты вели себя шумно, уверенные в том, что им нечего опасаться. Но был риск, что за Томасом и Рованом все еще охотятся их первоначальные преследователи. Они достаточно хорошо узнали этих людей, упорно идущих к своей цели, чтобы опасаться их. Спасаясь от них, двое лучников преодолели шестьдесят миль, идя по ночам и отлеживаясь в укрытиях при свете дня.

В своем воображении Рован рисовал неясные движущиеся тени, которые не раз видел вдали. Они представлялись ему мстительными дьяволами, безжалостными существами, которые не остановятся ни перед чем в своем стремлении настигнуть их.