Марта стояла, опираясь на косяк двери, она вошла тихо и, наверное, уже некоторое время слушала разговор. Опять накручивает себя, подумал Алекс.

— Дети, не пора ли вам спать? — сказал он.

Дети послушно встали и разошлись по комнатам, Алекс же пересел на диван и жестом предложил жене присоединиться. Марта вздохнула, но подчинилась.

— Нам надо быть спокойнее, — сказал Алекс. — Время тяжелое, надо друг друга поддерживать.

Он обнял Марту за плечи и привлек ее к себе.

— Прости, — ответила жена, — нервы совсем расшатались…

Некоторое время они молча сидели в той же позе, дыша в унисон, затем Марта задвигалась, освободила одну руку, сунула ее в карман домашнего платья и вынула листок бумаги.

— Что это?

— Хуго оставил на всякий случай, хотя я и сказала, что вряд ли это тебя заинтересует.

На бумажке был написан какой-то адрес и фамилия — Эглитис.

— В Наркомземе ищут человека, который разбирался бы в семеноводстве. Хуго полагает, что тебе можно доверять, несмотря на подозрительный предыдущий этап жизни, — все-таки по происхождению крестьянин.

Первым импульсом Алекса было порвать бумажку, но, немного подумав, он изменил мнение.

— Да, возможно, это шанс…

Марта удивленно посмотрела на него.

— Неужели ты готов идти на службу к тем, кто превратил тебя в нищего?

Алекс пожал плечами.

— А что мне остается? Тогда мы хотя бы получим нормальные продовольственные карточки. Нынешние, сама знаешь, что они есть, что их нет.

Продовольственных карточек выпускали четыре вида, Алекс, как «бывший», вынужден был довольствоваться самой последней, четвертой, категорией, по которой обычно ничего, кроме спичек, не выдавали. До сих пор благодаря его запасам дела обстояли еще не так плохо — ну а когда они будут исчерпаны? Или если какой-то патруль найдет его тайник и конфискует еду? С адвокатом Коломенским именно так и случилось, он еще легко отделался, его не расстреляли, а лишь послали на «общественно-полезную работу», убирать снег — но разве работать в Наркомземе хуже, чем махать лопатой?

Так он Марте и сказал — жена выслушала его и положила голову на плечо Алекса.

— Если ты в состоянии это сделать, иди. До бесконечности так все равно продолжаться не может.

Он приходит каждую ночь, когда я, наворочавшись, наконец засыпаю, придет, встанет в изножье и ждет, когда я проснусь. На нем длинное черное пальто, на глаза надвинут капюшон, так что лица его я не вижу, а лишь слышу дыхание. Я протягиваю руку, ища Алекса, но в постели рядом никого. Тут он начинает тихо смеяться и вытаскивает булатный нож. «Кто ты?» — спрашиваю я сиплым голосом. «Свобода», — отвечает он, и поднимает нож. Я жду его удара, но вместо того он отворачивается и выходит из комнаты, держа нож наготове. Я вскакиваю, бегу в комнату ребят — он там, стоит у кровати Германа с занесенным над мальчиком ножом, я кидаюсь на него, хватаю за запястье, но он отталкивает меня, и в следующий миг я вижу его уже в изголовье Эрвина. «Чего ты от нас хочешь? — хриплю я. — Что мы тебе сделали?» — «Мне от вас ничего не надо. Просто вы позвали меня, я и пришел, — отвечает он. — Сбросил оковы, разнес стены тюрьмы, сорвал решетки с окон, и вот он я». И опять смеется.

Потом я просыпаюсь, в комнате холодно, а я в поту. В квартире тихо, все спят. Я прислушиваюсь к тому, как бьется сердце, как пульсируют сосуды в висках, как тяжело дышит Алекс. Мне страшно, хочется прижаться к нему, но нельзя, Алексу нужен отдых, завтра все начнется сначала — пешком на работу, весь день в Наркомземе, поздно вечером пешком же обратно. Он настаивает, чтобы мы перебрались в другую квартиру, но я не хочу, у меня дурное предчувствие, мне кажется, что, если мы однажды предадим свой дом, мы уже никогда сюда не вернемся.