Глава четвертая. Приспособление

Прошел год тысяча девятьсот восемнадцатый и настал новый, тысяча девятьсот девятнадцатый, все надеялись, что будет полегче, а вышло наоборот. Зиму Буриданы на новой квартире как-то пережили, по крайней мере не мерзли, хотя охота за дровами и занимала все свободное время. Весной Алекс снова перевез Марту с детьми на дачу, там было проще добывать еду, Софии не приходилось ездить в такую даль за молоком, да и общая атмосфера тяготила меньше. Сам он отправлялся на дачу в конце каждой недели, правда, это было весьма утомительно, но он не умел быть один, скучал по семье. Все воскресенье он бездельничал, учил Германа и Софию ухаживать за грядками, ходил с Эрвином и Викторией гулять в лес и играл с Лидией, после обеда же сидел на веранде в кресле и читал. Раньше он никогда не получал удовольствия от праздности, но, наверное, последние тяжелые годы вымотали его. Книг на даче было мало, не найдя ничего нового, он снова взялся за «Преступление и наказание». На этот раз роман произвел на него совершенно иное впечатление, до войны, когда он читал его впервые, он сочувствовал мукам совести Раскольникова, а теперь они его совершенно не трогали. Интересно, подумал он, почему русским надо обязательно сделать героем именно убийцу? Почему нельзя было выбрать на эту роль хотя бы такого в целом разумного человека, как Лужин, — но нет, тот был выставлен последним негодяем. А следователь, какой он у Достоевского отталкивающий — чего ж удивляться, если после чтения такого романа народ кинется вешать приставов?

Он встал и пошел поделиться впечатлениями с Мартой, которая в комнате что-то шила, кажется, чинила жакет то ли Виктории, то ли Лидии. Марта сразу бросилась защищать Достоевского, объясняла, какая у того была несчастная судьба, много лет провел на каторге, естественно, что после этого он следователей не жаловал. Алекс не стал с ней спорить, ему очень хотелось сказать Марте, что единственный симпатичный персонаж в этой книге, по его мнению, Свидригайлов, но он струсил — кто знает, как среагирует жена, если он похвалит старого развратника, еще подумает, что он в Москве тоже бегает за молодыми большевичками.

На перроне Алекса обыскали, но поскольку кроме портсигара и спичек у него в кармане ничего не было, отпустили, в отличие от спекулянтов, которые остались под арестом. Москва до сих пор была словно в осаде, и устроили эту блокаду не белые, а сами большевики. Казалось, что они поставили себе целью уничтожить жизнь в собственной столице: заградотряды останавливали поезда и конфисковывали все продукты, а если они что-то пропускали, это забирал уже патруль на вокзале.

Выйдя на улицу, Алекс пошел пешком в сторону комиссариата. Город без транспорта выглядел жутко, но что делать, если в Москве не осталось ни извозчиков, ни трамваев — лошади были съедены уже зимой, и, наверное, та же участь постигла бы и трамвайные вагоны, если бы они были из материала помягче. Да и кого этим несуществующим извозчикам и водителям трамваев возить? Большинство москвичей было или убито, или умерло от голода, или бежало за границу, или просто в деревню, остались лишь те, кому некуда было деваться, от силы тысяч двадцать душ. Вот улицы и пустовали, можно было долго шагать, не встретив даже собственной тени. Марта говорила, что это напоминает ей древний Рим, где после имперского блеска наступил день, когда на руинах форума паслись гуси — по мнению Алекса, сравнение не совсем уместное, поскольку в Москве давно съели даже голубей.

Ближе к центру появились первые прохожие. Людьми их можно было считать весьма условно, они больше походили на призраки — исхудалые, они с трудом передвигались, и на их бледных лицах отражалось даже уже не отчаяние, а безмерное безразличие. Они знали, что угодили в гигантскую ловушку, из которой нет выхода или, по крайней мере от них тут ничего не зависит.