— Надо поискать. Спроси, могу ли я это сделать.

Две женщины обменялись какими-то репликами, потом Габриэлла сказала:

— Она говорит, что ты запачкаешь свой прекрасный костюм.

— Габриэлла...

— Еще она говорит, что англичане — все сумасшедшие, но ты можешь поискать.

На заднем дворе стояли три мусорных бака, два, к счастью, пустые, а один полный. Мы его перевернули, и я стал разгребать вонючие отбросы рукояткой метлы. Коричневый флакончик был там, под мокрыми кофейными отходами и остатками лапши. Габриэлла подняла его и вытерла куском газеты, а я погрузил отходы обратно в бак и подмел двор.

— Бумага не вылезает, — сообщила Габриэлла. Отвинтив крышечку, она пыталась подцепить ее пальцем.

Я обернул бутылочку газетой, положил на землю и ударил лопатой. Габриэлла присела на корточки и смотрела, как я выбираю из осколков бумагу, а также то, что там оказалось, кроме этого.

Я медленно выпрямился, держа в руке трофеи. Обрывок бумаги — верхняя часть фирменного бланка Ярдмана. Банкнот неизвестной страны и несколько травинок сена.

Обрывок бумаги и купюра были пришпилены булавкой, а травинки оказались между ними.

— Что за чепуха? — произнесла Габриэлла.

— Ты не знаешь, что это за валюта? — спросил я, показывая ей купюру.

Оглядев ее с двух сторон, она сказала:

— Югославская. Сто динаров.

— И сколько же это?

— Примерно пять тысяч сто лир.

Три фунта. Клочок бумаги. Сено. И все было запрятано во флакон. Габриэлла взяла у меня из рук бумажки и отцепила булавку.

— Что все это значит? — спросила она.

— Понятия не имею, послание в бутылке, но что оно значит?

— В бумаге какие-то дырочки, — сообщила Габриэлла.

— Это от булавки.

— Нет, их гораздо больше. Смотри. — Она подняла бумажку. Красные печатные буквы бланка гласили: «АГЕНТСТВО ЯРДМАНА. ТРАНСПОРТИРОВКА ГРУЗОВ». Клочок был размером шесть дюймов на два. Я посмотрел его на свет.

Саймон наколол булавкой пять букв. «ЛЮДЕЙ». Меня обдало жаром.

— Что все это значит? — спросила Габриэлла.

— Посмотри, как он наколол буквы — получается: «АГЕНТСТВО ЯРДМАНА. ТРАНСПОРТИРОВКА ЛЮДЕЙ».

Моя интонация явно ее напугала. Она, похоже, что-то почувствовала.

— Но как все это понимать?

— У Саймона не было карандаша, — мрачно отозвался я, избегая объяснений. Только булавки в лацкане пиджака. Записка в бутылке, которую наконец выбросило волной на берег. — Надо подумать, — сказал я. — Надо все хорошенько вспомнить.

Мы уселись на пустые ящики, сваленные в углу двора. Я уставился на побеленную стену дома.

— Расскажи, в чем дело, — попросила Габриэлла. — У тебя такой вид...

— Билли... Билли устраивает дымовую завесу.

— Кто это такой?

— Конюх. Или, по крайней мере, прикидывается конюхом. Всякий раз, когда он летал, на борту был человек, который обратно не возвращался.

— Саймон? — недоверчиво протянула Габриэлла.

— Сейчас я не о Саймоне, хотя и с ним на борту был Билли. Люди, которые путешествовали под видом конюхов, назад не возвращались. Я не помню их лиц, потому что Билли делал все, чтобы у меня не было возможности с ними пообщаться.

— Что же он делал?

— Много чего. Оскорблял меня и... — Я замолчал, пытаясь припомнить этих попутчиков. — Первый раз, когда я летел с Билли, с нами был толстяк по имени Джон.