— Я просто решил, что все это из-за того, что я...

— Ты — что? — не поняла она.

— Потому что я принадлежу, — продолжил я с улыбкой, — к тому слою общества, который он хотел бы истребить.

— Генри! Что это за слой?

— Как тебе сказать... Ну, у вас в Италии и по сей день есть графы и графини...

— А ты что... граф?

— Вроде бы. Да, граф.

— Вроде бы граф, — неуверенно отозвалась она, готовая рассмеяться шутке, подозревая, что я ее разыгрываю.

— Поведение Билли по отношению ко мне не удивило меня, потому что я знал: он ненавидит меня лютой ненавистью за мой титул.

— Тогда все становится на свои места. — Габриэлла ухитрилась одновременно и улыбнуться, и нахмуриться, отчего сделалась очаровательной. — Но если ты граф, то почему, скажи на милость, ты возишься с лошадьми?

— А ты сама попробуй мне это объяснить.

Она внимательно на меня посмотрела, потом обняла за шею и, прижавшись щекой к щеке, прошептала:

— Тебе недостаточно иметь титул. Тебе надо... Надо доказать миру, что ты... — Она порылась в своем французском запасе слов и сказала: — Что ты... настоящий!

Я издал глубокий вздох, в котором смешались любовь и облегчение, и поцеловал ее туда, где над ухом свисала темная прядь.

— Моя жена будет графиней, — сказал я. — Как тебе это?

— Пожалуй, я могла бы это вынести.

— А меня? Меня ты могла бы выносить? Всю жизнь?

— Да. Я люблю тебя, — прошептала она мне в ухо. — Только, Генри...

— Да? «Только» — что?

— Оставайся и дальше настоящим. Ты не перестанешь быть настоящим?

— Нет, — грустно сказал я.

Она отступила на шаг, мотая головой:

— Я сказала глупость. Даже если я так быстро усомнилась, это значит, что тебе постоянно приходится что-то доказывать остальным.

— Постоянно, — согласился я.

— И все же тебе не следует заходить так далеко. — Сердце у меня вдруг защемило. — Тебе вовсе нет необходимости делать мне предложение.

У меня екнуло сердце.

— Далеко не всем делают предложения на заднем дворе пекарни у помойки, — пробормотала Габриэлла. Ее губы задрожали и растянулись в кривую улыбку, от которой у меня внутри все содрогнулось.

— Милая... — сказал я.

— Генри, — сказала она, — меня просто распирает от счастья.

Я поцеловал ее, и меня охватило, похоже, такое же чувство, что и Габриэллу. Прошло еще полминуты, и наваждение кончилось. Я вспомнил о Саймоне.

— Что такое? — спросила Габриэлла, увидев, что я вдруг выпрямился.

— Время...

— А!

— И Саймон...

— Мне страшно за него, — прошептала Габриэлла.

— Мне тоже.

Она взяла листок у меня из рук и посмотрела на него.

— Мы делаем все, чтобы не сказать правды — что все это означает.

— Да, — тихо согласился я.

— Вот и скажи, пожалуйста, сам.

— Это была та весточка, которую он мог оставить. Причем единственным способом. — Я замолчал и пристально посмотрел в ее серьезные глаза. После секундной паузы я закончил: — Его больше нет в живых.

— Может, он попал в тюрьму, — растерянно сказала Габриэлла.