— Обойдется. — Сухо и как-то отчужденно отозвалась на замечание старшего Аня, быстро собрала пистолет, вытерла его обрезком новенькой «чертовой кожи». Среди этого материала иногда попадались куски, фактурой своей ничем не отличавшиеся от замши. Вскинула пистолет один раз, второй, проверяя его на ловкость, и доложила Антону:

— Я готова!

— А винтовочка как же, товарищ Аня? — напомнил Антон об оружии более грозном, чем пистолет.

— Винтовочка тоже готова к стрельбе, товарищ Антон. Вычищена и смазана.

— Молодец! — в глухом голосе Антона возникли уважительные нотки. Антон поймал себя на этом, недовольно помял пальцами кадык. — Жаль только, ночью из винтовок не постреляешь.

Аня промолчала. Старший вытащил из кармана луковицу часов, тихо щелкнул крышкой. Пошевелил губами, что-то прикидывая про себя. Произнес спокойно, ни к кому не обращаясь.:

— Через сорок минут выдвигаемся.

В сумерках улочку, где находился каменный особняк, в котором должен был ночевать атаман, прочесали два конных наряда, ничего не нашли. Один конный наряд, перейдя на рысь, ускакал, второй наряд остался.

Похоже было, что атаман Калмыков вот-вот явится.

Аня Помазкова, нарумяненная, прифранченная, сидела в коляске с крутыми пластинчатыми рессорами и дутыми резиновыми шинами. Рядом с ней, изображая жениха, разместился Антон в новом костюме-тройке с веточкой роскошной черемухи в нагрудном кармане пиджака. Запах от белых гроздей шел дурманящий, вкусный, нежный; на облучке, картинно подбоченясь и распустив черную цыганскую бороду, сидел дядька Енисей, поигрывал кнутом. Антон вглядывался в сумерки, цеплялся глазами за одинокую мужскую фигурку, стоявшую в конце улицы между домами, — там дежурил Исачкин.

Антон ждал от него отмашку: как только Исачкин увидит машину с атаманом, сразу же подаст знак.

— Запаздывает что-то Маленький Ванька, — недовольно пробурчал дядька Енисей, ухмыльнулся невольно: — Совсем от рук отбился, разбойник!

— Никуда он от нас не денется, — спокойно проговорил Антон.

— Тьфу, тьфу, тьфу! — дядька Енисей сплюнул через левое плечо. — Бестия хитрая увертливая, сколько мы его ни брали в клещи, так ни разу он и не попался. Без рукавиц не возьмешь — ускользнет.

— В конце концов свое он все равно получит, — убежденно произнес Антон.

Неподалеку во дворе стояла еще одна коляска-пролетка. В пролетке сидел принаряженный Максим Крединцер, в вожжи крепко вцепился пальцами Сидор Юрченко.

Максим приподнялся на сиденьи, стараясь заглянуть за забор, увидеть стоявшего на стреме Исачкина, но у него ничего не получалось, и он спросил недовольным тоном у Юрченко:

— Ты видишь чего-нибудь? Видишь?

Юрченко промолчал — был не в настроении, вглядывался в разреженную темноту вечера и так же, как и Исачкин, ничего не видел и нервничал, его руки, сжимавшие вожжи, подрагивали.

Самым спокойным их всех участников нападения были Аня и Антон; им это дело было привычное.

Наконец Исачкин вздернул над головой руку, махнул, Антон недовольно поморщился: слишком уж показным был сигнал — не только опытный человек, даже уличный кот может догадаться, что это означает, — подал команду:

— Приготовиться!

Дядька Енисей натянул поглубже на уши котелок, молвил хрипло:

— Что ж, приготовиться, так приготовиться….

Неожиданно в конце улицы, где стоял Исачкин, хлопнул выстрел, ударил из карабина. Выстрел из карабина всегда можно отличить от любого другого, он бывает резким, глухим, как удар кожаного бича, к концу которого привязана свинцовая гайка, о металлическую бочку.