— Итак, у меня двести орков. — говорил Хлозяин. — Возможно, около дюжины уже погибло…

— Вот, друзья мои. — продолжал Эллиор. — Вы прожили здесь двадцать с лишним лет, и ничего не происходило. Вы были слишком незначительны, теперь же, когда набралось достаточно много — ловушка захлопнулась.

— С какой же целью? — тут же спросил Хэм, но ответить Эллиору не пришлось — ответ и так все увидели.

Дело в том, что за очередным изворотом тракта, открылось довольно длинная, метров в триста ровная, часть русла. Стенами возвышающиеся по бокам ее стволы сцеплялись столь плотно, что и муравей какой-нибудь между них не проскочил бы, а вот в окончании этого отрезка, клокотала, наливалась жуткими образами, такая же тьма, как и та, что плыла между ветвями. Та тьма поднималась непроницаемой стеною, и течение уходило в нее, точно в забвение, в смерть — подплывали большие обломки, и едва этой тьмы касались, стремительно заглатывались в ее глубины, словно бы за этой тьмой что-то с жадностью захватывало их. При той скорости, с которой плыл терем, они должны были достичь этой тьмы минут через пять.

Вновь заговорил Хозяин, и вновь позабыл он, что должен говорить и грозно, и злобно; вновь в голосе его проступали какие-то искры, какие-то иные чувства — была тут и тревога, и жажда жизни, и еще что-то:

— Ну, вот, стало быть, и ответ на ваш вопрос: эта тьма не служит моему господину, ничьей воли она не признает. Знаете: далеко на юге, есть такой зверек — хамелеон. Знаете, как он охотится?..

— Я знаю. — сжавши руками ограждение, выдохнул Хэм — он очень волновался, дрожал, и теперь вот пришло воспоминанье — то, что он слышал еще в Холмищах, от начитанного Фалко. — Он, знаете ли, высовывает свой длинный-длинный язык, а на конце языка у него липучка; сядет так какая-нибудь мошка, хоть сантиметрах в тридцати от него, а он ее — раз этим языком, и в пасть себе отправит!..

Тут подхватил Эллиор:

— Ну, вот мы есть этакая мошка, попавшая к «северному, лесному хамелеону» — этот дом есть липучка, к которой мы и прилипли. И теперь вот втягиваемся в пасть. И я не удивляюсь, что ОН двадцать лет ждал; для этого «хамелеона» года, как мгновенья пролетают; для Него — мы только что появились здесь, но были столь ничтожно малы, что он дождался, когда хоть немного «мошка» этими двумястами орками разрастется, и потом в себя потянуло. Язык хамелеона заглатывает в малую долю мгновенья — такое же неуловимое мгновенье для этого «хамелеона» и эти минуты, когда мы здесь мучаемся, думаем, как бы вырваться.

И вновь заговорил Хозяин, и вновь в голосе зазвенели ледяные ноты:

— А что, эльф, быть может ты придумаешь что-нибудь?! Быть может, есть такое волшебство, которое бы все это остановило?

— Не знаю таких заклятий. — спокойно отвечал Эллиор.

И тут вскричала Вероника — дело в том, что она все время вглядывалась в плывущие пред теремом обломки земли, и вот:

— Смотрите, смотрите — это же Сильнэм!

Действительно, на краю одного из самых большом осколков (метров пятнадцати) — стояла покрытая зеленой паутиной, почти бесформенная фигура Сильнэма.

— Быть может, он знает заклятье? Вы… — обратилась она к Хозяину, совсем позабывши какой он «плохой» — Быть может, вы знаете, как сотворить так, чтобы он ожил — ведь, ежели он оживет, то уж обязательно вспомнит какое-нибудь заклятье, чтобы все остановить! Он, ведь, раньше нас столько в этом лесу прожил!

Тот ничего не ответил, но ясным было, что не знает он такого заклятья. Зато он протянул свои длани к одну из берегов; и стал вырывать из себя какие-то резкие слова, от которых некоторые даже зажали уши.