Черный Аполлон был кораблем и остался им, несмотря на то, что время жестоко обездвижило его… В свете дня начищенные металлические буквы на борту мерцали алым, точно в бессильной злобе и великой мечте когда-нибудь отплыть к горизонту. Он стал городом. Стал домом для бывшего клана «Приморцев», а с уходом Купола — просто Приморцев, которыми правил Капитан — отец Лёна.

Они радостно встретили конец бессмысленной бойни под закрытым небом — куда милее им казалось растить и учить своих детей и жить в мире. Когда появились дети Онабу — смешные пушистики, так похожие на людей, Приморцы не устроили на них охоту, не польстились на легкую добычу — мясо и теплых мех — они встретили их как равных, даже завели торговлю: пушистые малыши охотно меняли пойманную морскую живность на любые вещички с корабля…

Старик-ученый, единственный на Черном Аполлоне, кто еще помнил довоенные времена, пытался учить пушистиков человеческому языку или хотя бы научиться понимать их мурлыкающее наречие. Но безуспешно: барьер между двумя расами был столь высок, что его не удалось перейти.

Почему это не вызвало войны? Может, потому, что пушистики, маленькие и безоружные, не выглядели конкурентами? Или Приморцы тоже почувствовали охватившее весь мир равнодушие к войне?.. Кто знает…

Лён, выросший на корабле, мог бы пройти по нему с закрытыми глазами. Все здесь казалось ему родным и знакомым. И он очень любил Черный Аполлон, величественное творение прошлого. И даже не совсем верил, что люди, такие же люди, как он сам или его отец, построили такую громадину. Но верил, что раньше она могла плавать. Из одного конца мира в другой.

…Многие считали, что старый ученый с длинным довоенным именем Александр начал выживать из ума. Эта его идея-фикс о том, что настанет день — и Черный Аполлон вновь выйдет в открытое море… Отец Лёна, прямой потомок настоящего Капитана, того, что до войны водил по волнам этот корабль, мягко и рассудительно объяснял Александру и проникнувшемуся сумасшедшей идеей сыну, что Черный Аполлон уже никогда не сдвинется с места. Даже если залить остатки горючего в баки; даже если изъеденные временем детали выдержат запуск… Нет, слишком велики раны, нанесенные Аполлону Войной…

Но Александр не внимал никаким разумным объяснениям. Его вера была фанатичной, не приемлющей ничего, кроме себя самой. Она была чем-то сродни кипучей энергии любого мальчишки, выросшего на корабле, мечте о путешествиях, мечте о море. И потому, наверное, ею так загорелся Лён…

Бывало, стоя на носу корабля, будущий Капитан вглядывался в даль, туда, где Море сливается с Небом в одну полосу. И мечтал…

Возможно, именно фанатичная вера в свои мечты делает нас непобедимыми. Возможно, это и есть стальная струна нашей души, не дающая ей распластаться и погибнуть, не выдержав тяжкой ноши мелочей жизни. В детстве мы все непобедимы… в детстве мы все несем в себе столько силы, что — умей распорядиться ею — и сдвинешь горы… но потом сила уходит… или мы сами велим ей уйти…

…Отец Лёна когда-то тоже был таким… Даже во время Закрытых Небес, когда клан «Приморцев» вынужден был защищать свои рубежи, он мечтал о дне, когда Черный Аполлон покинет порт и поплывет навстречу Неизвестной Земле… Потому он смотрел сейчас на своего маленького сына и восхищался силой и верой, так похожей на его собственную лет пятнадцать назад…

Утренний ветер погнал к берегу легкие перистые облака, в коих Лён углядел очертание человеческой руки. Призрачной белой длани, стелющейся над миром. Собственная догадка его удивила и даже насторожила. Почему, он не знал сам…

— Лён! — окликнули его ребятишки.