Между этими двумя — Быстрой Молнией, самым могучим среди полярных волков, и Мистиком, волком из обширных южных лесов, — зарождалось нечто большее, нежели обычное промысловое сотрудничество хищных зверей. В Быстрой Молнии это чувство товарищества можно было бы связать с той каплей собачьей крови, что текла в его жилах, с наследием Скагена, гигантского дога. Оно постоянно присутствовало в нем. Временами оно вспыхивало настойчивым горячим пламенем и наполняло его странным томлением и тоской, которых он не понимал, и ощущением одиночества, которое загадочным образом влекло его к поселениям белого человека. В такие минуты рядом с ним бежал окрепший дух Скагена — того самого Скагена из двадцатилетней давности, кто благоговейно замирал у ног белых хозяев и спал в тепле от очага белого человека. Но в Мистике, лесном волке, что присоединился к стае белых волков, когда она рыскала далеко у южных границ бесплодных северных пустошей, не было этой капли собачьей крови. В первые дни голодного мора, поразившего нынче всю территорию, когда чудовищная белая стая Быстрой Молнии разделилась и рассеялась, Мистик последовал за ним потому, что Быстрая Молния из всех ста пятидесяти зверей стаи был единственным серым волком. А серым был цвет собратьев Мистика из южных лесов, и он тосковал по ним точно так же, как дух Скагена в крови Быстрой Молнии звал его сквозь двадцать миновавших поколений назад, к очагам белого человека.

Но леса Мистика находились рядом и были вполне реальными. Он покинул их всего лишь месяц тому назад, и менее двухсот миль бесплодной земли лежали между ним и их крайней границей. Теперь, когда он больше не ощущал мучительного голода, до отвала наевшись мяса мускусных быков, желание вернуться к. своим болотам и глухим лесным чащам с новой силой охватило его. Даже в бурю ему хотелось уйти. Однако некий внутренний голос подсказывал ему, что этот шторм отличался от множества бурь и непогод, во время которых он беспрепятственно ходил и охотился там, у себя на родине, и он продолжал неподвижно лежать в своем убежище, прислушиваясь к реву и стенанию ветра, ощущая в жадных рыскающих его порывах пульс того, чье имя было смерть. Не раз он пытался вывести Быструю Молнию из оцепенения, похожего на сон, но которое не было сном. Он толкал его носом. Он вставал и выглядывал из их убежища в черную сумятицу ночи, удивляясь, почему его товарищ не поднимается и не встает рядом с ним. Но Быстрая Молния не отвечал на настойчивые призывы и понукания, звучавшие в жалобном вое Мистика в периоды коротких передышек между порывами ветра. Одинокий в своем бодрствовании, Мистик простоял на страже все время в течение этих черных часов. Снежная буря угомонилась, вдоволь набедокурив и нахохотавшись. Раскаты грома над обширными ледяными полями постепенно затихли, завывания и стоны над пустынными равнинами становились все тише и уносились все дальше, пока наконец не превратились в едва различимый шепот в ночи. По одной, по две, а затем и целыми созвездиями на небо высыпали звезды. Мрак растворился в звездном свете, и перламутровое Сердце Неба начало разгораться в торжественной иллюминации. И Северное Сияние, словно празднуя прекращение бури, разметало по небу свои многоцветные знамена, как танцовщица, щеголяющая яркими нарядами перед глазами всего мира. Сжимаясь и распахиваясь, скручиваясь и извиваясь среди звезд в чудесной прелести замысловатых превращений, оно распускало ленты золотого, оранжевого и бледно-желтого огня, подобно сияющим локонам всемогущей богини, кокетничающей с невозмутимыми сиятельными хозяевами небесного свода. И Мистик, видя, что мир снова так поразительно меняется перед его глазами, еще настойчивее принялся скулить и тормошить Быструю Молнию. Наконец ему это наскучило, и он выбрался из их общего укрытия под навесом из снега и камня.

Быстрая Молния не пошел за ним. Мистик в одиночестве побрел к туше мускусного быка и принялся глодать мерзлое мясо. Третий волк, единственный оставшийся в живых из стаи Быстрой Молнии, присоединился к нему в полной тишине, которая наступила после бури.