|
И этот волк, как все полярные волки, был белым. Мистик злобно оскалился, когда тот подошел слишком близко. После вчерашних кровавых событий он более чем когда-либо невзлюбил белых волков и не доверял им. Поев, он вернулся к Быстрой Молнии и опять принялся скулить и подталкивать его носом, пытаясь заставить его встать. Быстрая Молния, медленно приходя в себя из мрачных и непроницаемых теней небытия, куда ввергла его болезнь, сознавал, что где-то — далеко-далеко отсюда! — Мистик зовет его. Но Мистик не ощущал и не понимал его усилий в попытке ответить: едва заметную дрожь мышц тела, движение ушей, бесплодные старания приподнять голову. Он снова вышел из укрытия. В белом великолепии ночи ему казалось, что он почти различает запах лесов, и он уже видел их в своем воображении там, за линией звездного горизонта. В этом воображаемом расстоянии не было ни вех, ни измерений. Одна миля, десять или две сотни, — каждая клеточка в его теле призывала Мистика покинуть чужую, враждебную страну голодных белых волков ради своих собственных обширных лесов и болот, полных изобилия, где его собратья бегут серым плечом к серому плечу, а не белым к белому. Он медленно пересек узкую долину, не превышавшую трехсот ярдов в ширину. Дважды на этом расстоянии он останавливался и подавал голос, призывая Быструю Молнию. И в перепаханной древним ледником тундре он дважды замирал, ожидая. И наконец, на самой границе великой пустоши, раскинувшейся, подобно морю, на две сотни миль, Мистик уселся на холодный снежный наст и завыл, посылая назад, через тундру, свой последний тоскливый призыв к Быстрой Молнии. Он прислушался и затем, жалобно скуля, повернулся и снова направился к югу.
Не устрашенный расстоянием в две сотни миль, зная лишь, что его леса располагаются где-то там, за этим белым и загадочным снежным морем, Мистик возвращался домой. Прошло целых полдня после ухода Мистика, когда лихорадка убрала жаркую ослепляющую ладонь с глаз Быстрой Молнии и он приподнял голову, пытаясь вновь ощутить свою причастность к жизни. Даже теперь ему с трудом удавалось постичь ее смысл и значение. Оставалась мучительная боль у основания черепа, там, где клыки белого волка оставили глубокую рану, и все туловище застыло и онемело так, словно было заморожено. Мало-помалу сознание возвращалось к нему. И прежде всего он осознал то, что большой серый волк ушел. Его первый призывный вой был адресован Мистику; ответ на него пришел от одинокого волка из стаи, охранявшего мясо на месте бойни. Быстрая Молния обнюхал место, где его товарищ лежал, тесно прижавшись к нему: оно было холодным — холодным уже в течение многих часов. Спустя некоторое время он, шатаясь, поднялся на ноги. Он спотыкался и хромал, выйдя из своего убежища на арену недавней битвы. Лишь одинокий белый волк находился здесь, рыча и набрасываясь на голодные создания, пытавшиеся поживиться за счет их добычи. Сейчас Быстрая Молния не питал никакого интереса к этим тощим существам. Он видел белых снежных сов, паривших, словно призраки, над тушами мускусных быков; он слышал зловещий треск их клювов; маленькие красноглазые горностаи выскакивали у него из-под ног; он видел шустрых, увертливых белых лисичек-песцов, появлявшихся и исчезавших, словно бесплотные духи; он слышал в отдалении сиплое тявканье других. Белый волк выбивался из сил в безуспешной войне с этими мародерствующими тунеядцами. Язык его давно вывалился из пасти. Задыхаясь, он взглянул на Быструю Молнию с надеждой на помощь и передышку. До его сознания не доходило, что в тушах трех мускусных быков и двадцати шести волков было достаточно пищи для всех. Не так давно Быстрая Молния и сам стал бы драться, как он сражался, защищая мясо от волков. Теперь ему было все безразлично. Он больше не жаждал мяса. Мир его переменился. Лихорадка и болезнь вызвали в нем более глубокие чувства одиночества и тоски, чем когда-либо прежде, и в течение многих минут его пытливые глаза настойчиво вглядывались в прозрачные сумерки белой ночи в поисках Мистика, лесного волка. |
