– Ты… на мать руку поднял, – выдавила из себя Маша, чувствуя, что медленно, но неуклонно, как опара из кастрюльки, сползает на пол. – На мать… руку!

– Ничего я на тебя не поднимал, – едко произнес Вадик. – Сама полезла.

– Это твои сыкухи тебя научили, да? На мать руку поднял… – Маша сидела, шатаясь туда-сюда, и заливалась слезами.

– Нет, это я сам научился. Уж была возможность! – радостно сообщил Вадик. – Или ты думаешь, раз ты мне мать, тебе все позволено?

Маша не нашлась что ответить, и Вадик, не дождавшись ответа, вышел.

… Маша все еще сидела, чуть пошатываясь, когда Вадик вернулся, сунул в раковину тарелку, зажег газ и поставил чайник.

«Вот что он мне сейчас скажет? Что скажет?! Прощения просить станет, пообещает бросить эту шлюху?»

Но сын, судя по невнятному шуму за Машиной спиной, преспокойно занимался хозяйством, готовясь вволю попить чайку, и в раскаяние впадать не собирался. Маша, с трудом повернувшись, оглянулась. Вадик заливал кипяток в заварной чайник.

– Чай пить будешь? – спокойно, даже нарочито буднично, спросил он.

– Ты мне скажи: ты с этой сыкухой кунежиться дальше будешь?

– Я не знаю, о чем ты, мама. Слова какие-то говоришь странные… Так чаю тебе налить?

– Я ее на порог не пущу… Дом спалю, а не пущу!

– И не надо, – пожал плечами Вадик. – Володька обошелся без твоего дома, и я обойдусь. Испугала тоже…

Какая-то горячая волна обдала Машу: ой, а не зря ли она это сделала?! Разошлась, как легкое в кастрюльке… Вдруг уйдет опять Вадик, как уже уходил? В общежитие или еще куда… Вдруг у этой Гальки жилплощадь есть и она его к себе примет?

– Сыночка, ну зачем она тебе, а? Ну неужели тебе дома плохо?

– Плохо, мам, – сокрушенно произнес Вадик. – Ой как плохо! – Вадик стоял и, прихлебывая из стакана, смотрел на Машу. Кажется, даже чуть насмешливо.

– Да чем же плохо, сыночка? – запела Маша тоскливо.

– Да с кулаками на меня тут бросаются… некоторые.

Машу больно кольнуло то, что сын назвал ее «некоторыми» даже непонятно почему, но скандалить дальше было невозможно. Куда уж тут!

– Орут, кричат… Житья нет.

– Ох, сыночка, я ж добра тебе хочу, добра…

Маша прижала руки к груди и снова начала качаться из стороны в сторону. И чего ее все время вело мотаться, как белье на веревке? Начав, она никак не могла остановиться.

– Да что ж это за добро такое, – чеканил сын, глядя на Машу холодными голубыми глазами, – когда у меня в тридцать пять лет ни жены, ни детей? У Вовки вон хоть дочка растет, а мне кто в старости стакан воды подаст, а? Что ж такого особенного, что я семью хочу иметь?

На это понятное по всем человеческим меркам желание даже в отчаянном Машином положении возразить было нельзя. Но можно было попытаться отложить его исполнение!.. Уж сколько откладывалось, а? А вдруг и сейчас выгорит?

Маша приободрилась. Нечто занять сынка поисками невесты? А если учесть, что невест хороших, подходящих ему по возрасту, и помину давно нет, то еще пару лет протянуть можно… Точно можно! А там… Сам поймет, что лучше мамы его никто не обиходит, и перестанет из дома глядеть. Теперь уже навсегда.

Маша перестала качаться и сказала вполне нормальным, чистым голосом:

– Да разве я против, а, Вадичка? Я ж не против! Женись! Но не на Гальке этой! Она ж, поди, и рожать-то не может… Какие там дети – после стольких абортов-то!

– А ты-то откуда знаешь?! – взорвался Вадик.