— Как это может быть? — изумился Райан, — мир полон возможностей компенсации…

— Ну, это для таких, как ты, — возразил, посмеиваясь, Джозеф, — ты и в детстве никогда не лез на дерево за грушей, считал, что «созреет — сама упадет в руки», и говорил ободранному Патрику, что безумства нужно совершать крайне осторожно. Как сказал классик: «Учить бесстрастью ничего не стоит тому, кого ничто не беспокоит», малыш.

— Никогда не видел ничего умного в безрассудстве, — пробормотал Райан. — Но из-за любви покончить с собой? Это же глупость.

— Не одна, так другая, полагаешь ты?

— Нет, — покачал головой Райан, — привязанность избирательна. Любовь, как я понимаю, это именно «эта и никакая другая». Но если ты не любим — самоубийство не даст тебе любви. Это не решение проблемы.

Донован слушал разговор молча, но тут, глядя на Райана, не мог не улыбнуться его практицизму. Бреннан заметил его улыбку.

— А вы понимаете самоубийство из-за любви?

Донован опустил глаза.

— Идея самоубийства безбожна, она есть идея безнадежности, это сужение сознания и дурная бесконечность муки и страдания. Преодолеть волю к самоубийству — значит забыть о себе, преодолеть эгоизм, взглянуть на звездное небо, на страдания других людей и вспомнить о Боге. Самоубийца не знает выхода из себя к другим, для него все теряет ценность. В глубине человека сам он видит только темную пустоту. Вот почему идея самоубийства — бездуховна. — Донован заметил, как странно смотрит на него Элизабет, но продолжал, — человек переживает муку несчастной любви, сгущается тьма, он видит лишь бесконечность, вечность горя, все осмысленное вытесняется, а он не может выйти из себя, уйти от беды, он погружен в себя. Выйти из себя он может только через убийство себя.

— То есть самоубийца — это человек, погибший при попытке бегства от себя самого? А вы… могли бы убить себя? — вопрос Элизабет был задан совсем тихо.

— Нет, — покачал головой Донован, — люди веры, аскеты и творцы, обращенные к иному миру, к вечности, никогда не кончают с собой. Нужно забвение вечности и неба, чтобы возникла мысль о самоубийстве. Для самоубийцы временное становится вечным, подлинно вечное же исчезает, земная жизнь с её утехами для него становится единственной реальностью, и её крах становится крахом всего. Самоубийца совсем не презирает мир, он раб мира.

— Удивительно… — Элизабет подлила чай ему и брату, — а мне казалось, что художник живёт миром, ведь без его красоты ему нечего писать…

Донован улыбнулся. Ему показались вдруг удивительно странными и это чаепитие в доме самоубийц, и сам этот разговор живых о суициде.

— Плох художник, который живёт миром, — ответил он, — для живописи нужны чуткий глаз, твёрдая рука, память о прошлом и связь с истинным Творцом. Уберите одно из этих составляющих — и живописца не будет, будет искаженная, перекошенная, лишенная гармонии живопись. Что до мира… — Донован усмехнулся, — так ведь я могу писать и свои фантазии.

— Он прав, — кивнул головой Райан, — при этом я тоже вижу в самоубийстве только слабость. Смешно вешаться из-за какой-то мелочи, когда впереди тебя может ожидать нечто действительно страшное. Это упущенный шанс. Как можно какой-то пустяковый житейский эпизод счесть настолько значимым, чтобы позволить ему определять твою жизнь? Это немыслимо. Жизненные коллизии могут быть достаточно сложны и даже беспощадны, но искать душевного покоя у пистолетного дула?

— Не суди по себе, Райан, — нравоучительно заметил Джозеф Бреннан.