– Никак, наших бог несет, – шепчет он недоверчиво.

– Упаси… помилуй… вот те хрест, – бессмысленно молится баба.

– Симушка, кажись, и Мотюнька с Мишуткой, а где ж Сысой?

– Ох, хрест, от хрестушка батюшка… помилуй…

Симка, увидав мать и деда, стремглав летит к ним.

Мать так и присела не то от радости, не то от испуга… Нет, такие страдальческие лица не умеют выражать радости, они раз застыли на испуге и боязни, да так уж и отлились навсегда в испуганную, так сказать, форму.

– Мотри, мамка, мотри! – радостно бросается к матери Симка, распахивая рубашку на груди.

Мать припала бледным, остеклевшим от долгого голоданья лицом к лопуху, прикрывавшему белокурую голову сына, и дрожит.

– Мотри-ка, на гайтане! – настаивает Симка.

– Что, что, родной?

– Алтын царской.

– Ох, Господи!

– Сам царь подарил и по головке погладил… Это – царское жалованье.

Подошла артель. Стали здороваться. Сбежались бабы и ребятишки с соседних домов. Пошел шум по всему поселку, хлопанье дверей, скрип калиток и ворот, возгласы баб, писк и плач ребятишек, лай собак, которые более всех животных интересуются человеческими делами и разделяют их радости.

– Здорово-здорово, Сысоюшка, здравствуй, внучек Симушка, здорово, Агапушка, – шамкал Симкин дед, обращаясь то к сыну своему, шадроватому Сысою, то к внучку, то к другим сельчанам, то к ратному. – С коих местов теперь, Агапушка, – с Олонца?

– Нету, с самово Шлюхина града, – отвечает ратный.

– Что же это за град такой? Не слыхивал такова отродясь.

– Новый, значит, град, с немецкой кличкой, Шлюхин…

– Шлюхин, ишь ты, таких на Святой Руси не бывало: Хлынов город есть, холопий, а Шлюхина града на Руси не бывало.

– Да это наш Орешек, что под шведом был, а теперь опять наш, – пояснил Сысой.

– Укрепа такая, Шлюхина крепость, – дополнил ратный.

– А царя видали?

– Как не видать, батюшка! Сам-то Симку по головке гладил и денег пожаловал…

– Вот, дедушка, царский ялтын, вот он, – хвастался Симка перед дедом. – Я в лапоть мышь посадил да с лаптя карбас справил, на воду пустил, оснастил, а царь и увидал…

Издали откуда-то донеслось звяканье колокольчика. Все стали прислушиваться, напряженно прислушиваться, ибо все опытом жизни испытали, что медь, отлитая в колокол, реже звонит к добру, чем к худу.

– Ямской, – пояснил ратный, прикладывая ладонь к уху, – казенный.

– Валдайской голос, – добавил Сысой шадроватый. – Ишь, звонец какой…

– Кто и зачем бы? – спрашивали другие, недоумевая и вглядываясь в дымчатую даль.

– Не к добру… к худу, – заключали бабы, более чуткие сердцем.

А звонец заливался все явственнее и явственнее. Показалась ямская тройка со стороны Белозерской дороги.

– Пристав, братцы… Опять некрутчина али бо что хуже.

– Да уж хуже нашего-то и на земле не растет, и на воде не плывет…

– Помилуй, Господи! О-о-хо-хо!

Тройка приближалась. Видны уже были фигуры едущих. Ямщик, с кудрявыми перьями тетерева хвоста на шляпе, дико гикал на тощих коней, которые неслись скорее по силе инерции, готовые упасть и тут же околеть, чем вследствие быстроты своих ног.