Дозоров, как и ожидал Велигой, на этот раз не оказалось: отсутствие предводителя сказалось на всей организации самым плачевным образом. Никем не замеченный, отряд беспрепятственно добрался до поляны, и быстро рассредоточился вокруг нее. Даже проклятия спотыкающихся в темноте варягов не привлекли внимания разбойников: им было не до того.

По всей поляне, озаренной трепещущим светом костров, шла жестокая, бессмысленная драка. Понять кто, кого и за что лупит, было совершенно невозможно. Возможно, поначалу и были какие-то отдельные группы, объединенные общими интересами, но к моменту появления отряда в рядах разбойников окончательно и бесповоротно воцарился полный беспорядок. Все дрались против всех, рубили все, что движется, без разбору и без пощады. Поляна была залита кровью и усеяна телами. Многие еще шевелились, пытались ползти, их топтали, добивали, пользуясь передышкой спешно шарили по калитам, сдирали все мало-мальски ценное. Мелькали перепитые рожи, перекошенные звериным бешенством, сверкала сталь, раздавались страшные крики умирающих, глухие удары, топот, чавкала под сапогами кровь.

Но возле уже знакомого белого шатра и разложенной вокруг него добычи непоколебимо замерли шестеро стражей в сверкающей броне, удерживая дерущихся на некотором расстоянии. Личная охрана атаманши то ли так и осталась ей верна, то ли просто дожидалась, когда страсти улягутся сами собой и оставшиеся в живых наконец возьмутся за ум.

Притаившись в тени раскидистого куста, Эрик смотрел на побоище широко раскрытыми глазами, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Боги мои… — прошептал он заплетающимся языком, — Один Великий, Тор-воитель, что ж это на свете делается? Боги, как это… как все это мерзко!

— Мерзко, — согласился Велигой, пристально всматриваясь в происходящее на поляне. — А что ты, собственно, ожидал увидеть? Новгородское вече? Впрочем, то, что обычно твориться на этом самом вече, не многим лучше происходящего здесь… Это тот самый случай, когда свобода начинает у человека из ушей хлестать. Нет больше никаких запретов — ни совести, ни рассудка… Свобода превращается во вседозволенность.

— Мерзость… мерзость… — бормотал ошеломленный Эрик, ощущая себя, как после трех бочек крепчайшей медовухи.

Он нервно вытащил лук, трясущимися руками наложил стрелу. Велигой схватил Эрика за плечо, когда тот уже начал оттягивать тетиву.

— Стой! — шикнул он на варяга, и передал он по цепочке в темноту: — Ждать. Пока те, у шатра не вступят в бой, и пока боеспособных татей не станет на треть меньше — никакой стрельбы.

— Обнаружим себя слишком рано, — пояснил витязь уже для Эрика, — и все пойдет коту под хвост. Пусть они сейчас не могут договориться, но когда дело дойдет до реальной опасности, они всю свою ненависть обрушат на нас также, как сейчас изливают ее друг на друга.

Эрик застонал и закрыл глаза, но и сейчас звуки отвратительной резни заставляли желудок выворачиваться в рвотных позывах. Эрик был воином, он убивал, видел смерть, казалось, во всех ее обличиях, зрелище крови и растерзанной плоти волновало его не больше, чем свежая стружка волнует плотника. Но ЭТОГО он понять не мог. Когда люди, только что скрепленные единой цепью общего дела вдруг набрасываются друг на друга в лишенной всякого смысла резне — это было недоступно его разумению.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Велигой толкнул сомлевшего варяга кулаком в бок.

— Пора! — шепнул он.

Эрик открыл глаза. Велигой уже стоял на одном колене, левой рукой свободно держа свой большой черный лук с толстыми рогами и рукоятью странной формы.