К тому времени, когда появилась Ирит, он почти стал собой. Истощенным и слабым, но собой. Женщина села напротив, переплетя пальцы. Ее улыбка была слишком широкой.

— Маати-кво, — сказала она, с запозданием приняв позу приветствия. — Я только что с набережной. Эя наняла лодку. На вид хорошую. Достаточно широкую, ее не будет слишком сильно качать. И она не сядет на мель. Они там говорили о мелях. В любом случае…

— Ирит, в чем дело?

Ирит оглядела главный зал так, словно ожидала кого-то найти. Потом заговорила, не глядя на него.

— Я никогда не собиралась пленять, Маати-кво. Я могу помочь, могу и не помочь. Но мы оба знаем, что я никогда не буду пленять андата.

— Ты хочешь уйти, — сказал Маати.

Вот тут она посмотрела на него — маленький рот, большие глаза. Она выглядела, как портрет самой себя, нарисованный тем, кто очень плохо думал о ней.

— Собери свои вещи, — сказал Маати. — И сделай это до того, как мы придем к реке.

Она приняла позу, которая принимала его приказы, но в положении тела остался страх. Маати кивнул себе.

— Я скажу Ванджит, что послал тебя с поручением, для меня. Что Эе нужен особый корень, который растет на юге. Ты встретишь нас в Утани. Ей ни к чему знать правду.

— Спасибо, — сказала Ирит, на ее лице появилось выражение облегчения. — Я прошу прощения.

— Торопись, — сказал Маати. — Времени мало.

Ирит торопливо пошла прочь, ее руки мелькали так, словно обладали собственной жизнью. Маати спокойно сидел в наступающей темноте, прихлебывал чай и пытался убедить себя, что к нему возвращается сила. Он разрешил напугать себя, вот и все. Смешно думать, что он едва не потерял сознание. Он в полном порядке. К тому времени, когда Эя и Маленькая Кае пришли забрать Ванджит и Ясность-Зрения, он почти в это поверил.

Эя приняла новость об отъезде Ирит без комментариев. Обе Кае переглянулись и продолжили грузить оставшиеся ящики в лодку. Ванджит не сказала ничего, только кивнула и поставила Ясность-Зрения на нос маленького суденышка, откуда он мог глядеть на воду.

Лодка была длиной в шесть лежащих друг за другом людей и шириной в пять. Она низко сидела в воде, заднюю часть заполняли запасы угля и печь; паровой котел и колесо с широкими лопастями уже были готовы к работе. Лодочник, присматривавший за огнем и рулем, казался старше Маати, его кожа была тонкой и морщинистой. Его помощник, который должен был стоять на вахте во время отдыха старика, мог быть его сыном. Никто из них не разговаривал с пассажирами и не обращал внимания на ребенка, метавшегося на руках Ванджит.

Как только они погрузили все пожитки на лодку и привязали их, Эя приняла позу, указывающую, что они готовы. Помощник что-то крикнул, почти пропел. Клерк на набережной прокричал ответ, концы отвязали, злое урчание колеса стало громче и сильный резкий удар дерева по воде отбросил их от берега в реку. Поднялся бриз, но, вероятно, только из-за скорости лодки. Эя села рядом с Маати и взяла его запястья.

— Мы сказали им, что ребенок — сын одного из утхайемцев и западной девушки. Ванджит — няня.

Маати кивнул. Ложь, ничем не хуже любой другой. Ванджит, сидевшая на носу, обернулась, услышав свое имя. Ее глаза были ясными, но, судя по выражению лица, она только что плакала. Эя нахмурилась и так сжала кончики его пальцев, что они побелели, потом подождала, пока кровь не вернулась в них.

— Она спросила о твоих табличках, — сказал он. — Ты постоянно занята с ними. Пленение?

— Я пытаюсь врезать символы настолько глубоко, чтобы смочь прочитать их пальцами, — тихо сказала Эя. — Это намного лучшее упражнение, чем я ожидала.