Аудиенции начались, каждая колебалась между справедливостью, политикой, которая была в нее вовлечена, и массивной сетью связей — при дворе, в городе, в мире. Когда он был молод, то присутствовал на аудиенциях хая Сарайкета, посвященных таким простым делам, как оспариваемая земля и разорванные контракты. Те дни давно прошли, и императора Хайема достигали только те вопросы, по которым никто из нижестоящих не осмелился вынести решение. Не было ничего тривиального, все чревато серьезными последствиями.

Полдень пришел и ушел, солнце начало медленно клониться к западу. Появились штормовые облака — белые, мягкие и выше любых гор, — но дождь остался над морем. Дневная луна повисла в синем небе, ближе к северу. Ота не думал о Баласаре, Идаан, Чабури-Тан или андате. Когда, наконец, наступил перерыв на еду, он почувствовал себя совершенно усталым, видимым насквозь. Он попытался проанализировать предложение Баласара, но закончил тем, что уставился на блюдо с запеченной рыбой с лимоном и рисом так, словно это было что-то увлекательное.

Поскольку он надеялся на мгновение покоя, он решил съесть свой скромный обед в одном из низких залов в задней части дворца. Каменный пол и ничем не украшенные стены делали его похожим на общий зал маленького постоялого двора, а не на центр империи. Этим, частично, объяснялась его привлекательность. За открытыми ставнями простирался сад: ползучая лаванда, звездопадная роза, мята и, без предупреждения, Данат, в официальном темно-синим платье с желтыми вставками, из его носа и подбородка текла кровь. Ота поставил на стол пиалу.

Данат влетел в зал и почти промчался через него, когда заметил, кто сидит за столом. Он заколебался, потом принял позу приветствия. Пальцы его правой руки были в чем-то розовом, словно он пытался остановить кровотечение и не сумел. Ота не помнил, как вскочил. Наверно на его лице появилось встревоженное выражение, потому что Данат улыбнулся и покачал головой.

— Ничего плохого не произошло, — сказал он. — Просто беспорядок. Я не хочу идти через большие залы.

— А что произошло?

— Я повстречал своего соперника, — сказал Данат. — Ханчата Дору.

— Кровь? Между вами кровь?

— Нет, — сказал Данат. — Ну, технически, да, я полагаю. Но нет.

Он сел за стол, на котором лежала брошенная Отой еда, графин с водой и фарфоровая пиала. Когда Ота сел, его мальчик смочил один из рукавов стал вытирать кровь с подбородка. Первый жестокий импульс Оты — защитить сына и наказать его противника — был безоружен этой улыбкой. Не побежден, но обезоружен.

— Он и Ана-тя шли по дорожке между дворцами и домом поэта, прямо перед прудом, — сказал Данат. — Мы перекинулись парой слов. Он возразил против нашего требования, что Ана-тя должна извиниться. Он считал, что я должен гордиться тем, что дышу тем же воздухом, что и его дорогой бурундук. Серьезно, папа. «Дорогой бурундук».

— Быть может так гальты выражают нежность, — сказал Ота, пытаясь подражать игривому тону сына.

Данат отмахнулся от этой мысли. Не слишком достойно, признался себе Ота, говорить так о всей культуре.

— Я сказал, у меня дело не нему, а к Ане-тя, — продолжил Данат. — Он начал декламировать что-то вроде стихов о том, что он и его любовь — одно целое. Ана-тя сказала ему прекратить, но он заревел еще громче.

— Как отреагировала Ана-тя?

Данат широко усмехнулся. На его зубах розовела кровь.