— Да, — согласилась Эя.

— Ты знаешь, что с ней случилось?

— Да.

— Не можешь ли ты… — Парит закашлялся, посмотрел вниз, по лбу побежали морщины. Эе захотелось подойти к нему и разгладить лоб ладонью. — Не можешь ли ты объяснить это мне?

— Нет, — ответила она.

Остальное было просто. Они не могли остаться в Сарайкете, только не после того, как их едва не поймали. Дочь императора попросила оказать ей услугу капитана порта, таможенников на дорогах и наемных стражников, которые охраняли порядок в городе и держали уровень насилия в предместьях на приемлемом уровне. Ее добыча — не контрабандисты и не воры — не умела прятать следы. Через два дня она знала, где они. Эя спокойно собрала нужные вещи из апартаментов во дворце, взяла кобылу из конюшни и выехала из города, словно собиралась посетить травницу в одном из предместий.

Словно она собиралась вернуться.

Она нашла их на постоялом дворе по дороге в Сёсейн-Тан. Зимнее солнце уже село, но ворота во внутренний дворик постоялого двора были еще открыты. Экипаж, который ей описали, стоял рядом с домом, лошади были выпряжены. Две женщины, она знала, представлялись путешественницами. Мужчина — старый, жирный и не любящий говорить — выдавал себя за их раба. Эя разрешила слуге забрать свою лошадь и позаботиться о ней, но не пошла в главный дом, а последовала за слугой в конюшню. В углу стояла маленькая хибара, место для слуг и рабов. Эя почувствовала, как при этой мысли ее губы сжались в тонкую линию. Грубые соломенные тюфяки, тонкие одеяла и остатки еды, за которую заплатили гости главного дома.

— Сколько там слуг? — спросила Эя юношу примерно восемнадцати зим — значит, ему было четыре, когда это произошло, — который чистил ее лошадь. Он посмотрел на нее так, словно она спросила, что за цветные утки снесли яйца, которые подали на стол. Она улыбнулась.

— Трое, — ответил слуга.

— Расскажи мне о них, — сказала она.

Он пожал плечами:

— Старуха, которая приехала два дня назад. Ее хозяин заболел и лежит пластом. Мальчик из Западных земель, он работает на торговца, остановившегося на нижнем этаже. И старый ублюдок, только что приехавший с двумя женщинами из Чабури-Тана.

— Чабури-Тана?

— Так они сказали, — ответил слуга.

Эя вынула из рукава две полоски серебра и протянула их ему, в своей ладони. Слуга мгновенно забыл об ее кобыле.

— Когда закончишь, — сказала она, — отведи женщину и западника в заднюю часть дома. Купи им немного вина. Не упоминай обо мне. Старика оставь.

Слуга принял позу полного согласия, чуть меньше откровенной мольбы. Эя усмехнулась, бросила серебро в его ладонь, вытащила скамеечку, на которую садился кузнец, когда ковал лошадей, и стала ждать. Вечер был холодным, но далеко не таким холодным, как дома, на севере. Низко и глубоко ухала сова. Эя сунула руки в рукава, чтобы сохранить пальцы в тепле. Из постоялого двора доносился запах поджаренной свинины, играла флейта и пел женский голос.

Слуга закончил работу, почтительно кивнул и отправился в дом слуг. Меньше, чем через пол-ладони он вышел оттуда вместе с худой женщиной и рыжим мальчиком-западником, которые шли по его пятам. Эя вынула руки из рукавов и вошла в маленькую грубую хижину.

Он сидел перед огнем, хмуро глядел на пламя и ел рисовую кашу с изюмом из маленькой деревянной тарелки. Годы не пощадили его. За это время он потолстел, у него появилась нездоровая полнота — он слишком потакал своему аппетиту. Плохой цвет лица; остатки белых волос были запятнаны желтым, от пренебрежения. Он выглядел злым. Он выглядел одиноким.

— Дядя Маати, — сказала она.