Мы быстро, по-деловому обшмонали лежащих. Мелочь, кисеты с табаком, какие-то медные гроши — ерунда. Но вот оружие…

Васян поднял с пола револьвер, выпавший у того бандита, которого подстрелил Митрич.

— Глянь, Сень. Вроде не пугач.

Я взял оружие. Лефоше. Шпилечный, старый, как мамонт. Барабан люфтит, ржавчина в стволе. Дерьмо, а не ствол. Осечку даст в самый неподходящий момент.

Зато второй трофей заставил мое сердце биться чаще. Я поднял тот самый револьвер, что выпал у щуплого. Это оказался тоже Бульдог, но новее моего, шестизарядный и калибром поменьше — что-то около девяти миллиметров.

А вот третий ствол, выпавший у здоровяка, оказался настоящим джекпотом. Тяжелый, хищный, вороненая сталь приятно холодила ладонь.

— Смит-Вессон, — с уважением произнес Митрич. — Гражданский, но машинка серьезная.

Откинул в сторону барабан. Шестизарядный. Пять патронов, одна стреляная гильза. Девять целых три десятых миллиметра свинцовой смерти. Ствол чистый, ухоженный. Видно, что хозяин оружие любил, да только оно его не спасло.

— Этот я себе возьму, — решил я, сунув Смит-Вессон за пояс. — Бульдог меня сегодня чуть без глаза не оставил.

Щека все еще горела от порохового ожога.

— Васян!

Здоровяк обернулся.

— Лови инструмент! — кинул я ему трофейный Бульдог.

Васян ловко поймал его своей огромной лапой, в которой револьвер смотрелся детской игрушкой. Осмотрел и расплылся в довольной улыбке.

— Ну, спасибо, Сень! Теперь я их…

А свой старый ствол я отдал Митричу.

— Осторожней с ним, — предупредил я, доставая из кармана коробочку, купленную у доктора Зембицкого. — Патроны там нормальные, но ствол говно и свинцом в тебя может плюнуть.

— Вот спасибо так спасибо! Уважил старика! — покачал головой яличник.

— Для хорошего человека ничего не жалко, — отмахнулся я. — А теперь — я кивнул на стонущих на полу, — мы сейчас потолкуем с этой мразью. Мне очень интересно, какая сука нас сдала. И кто на сарай навел.

Перешагнул через того, кого завалил первым. Здоровый, в добротном сукне, сапоги яловые, не стоптанные. Не похож он на нищего. И перевернул его носком сапога лицом вверх.

Кот, морщась от боли в голове, глянул на мертвеца и отшатнулся.

— Сень… — выдохнул он, бледнея. — Это ж Фикса!

— Знакомый?

— Ну! Пристяжь козыревская. Шестерка, но злая.

Я кивнул. Козырь, значит, вот оно как. Вычислили, гниды.

— Сень, глянь… — тихо позвал Шмыга от входа.

Голос у него дрожал. Я подошел к двери.

Кукла лежала с неестественно вывернутой шеей. Горло было перерезано от уха до уха — профессионально, одним взмахом, чтобы даже пикнуть не успела. Удар был нанесен, когда она кинулась на чужака.

— Сволочи… — прошептал Шмыга, сжимая кулаки. — Она ж ласковая была…

Внутри меня словно упала ледяная глыба. Так же собирались убить нас.

— Похороним, — отрезал я, чувствуя, как каменеет лицо. — А сейчас — работаем с оставшимися.

Я вернулся в сарай. Двое раненых налетчиков лежали у стены. Один, получивший пулю в живот, уже не был ни бойцом, ни жильцом. С такой раной и в мое-то время мудрено было не склеить ласты, а в этом, тыща восемьсот дремучем году — и подавно. Ублюдок, похоже, и сам это понимал: мелко перебирая ногами по полу, он пускал кровавые пузыри и тихо, на одной ноте скулил:

— Матушка-заступница… Пресвятая богородица… кишки горят… ой, горят…

Нет, не жилец.

Шагнул ко второму. Это был знакомы мне Лошадь, длинный, патлатый, с вытянутым лицом, перекошенным от боли.