Лошадь попытался вскочить, но Кот, вдруг оскалившись, шагнул вперед. В нем проснулась уличная злость.

— За Куклу, сука… — прошипел он.

Он даже не отвернулся. Выстрелил в упор, глядя врагу в лицо. Лефоше дал осечку. Лошадь закричал, пытаясь отползти. Кот взвел курок снова.

БАХ!

Патлатого отбросило назад, он ударился затылком о ящик и сполз, оставляя кровавый мазок на дереве.

Кот стоял, опустив дымящийся ствол, и тяжело дышал. Его трясло.

Я подошел, забрал у него оружие. Положил руку на плечо.

— Нормально, — сказал я ровно, хотя внутри самого мутило. — Тяжело в ученье — легко в бою. Вам и не такое еще придется делать, если хотим выжить в этом городе.

Митрич в углу перекрестился, но промолчал. Он был поживший, он все понимал.

— А теперь, — я спрятал револьверы, — убираем жмуров. В Неву их. И валим отсюда. Быстро.

Когда черная вода Невы сомкнулась над последним трупом, я выдохнул с облегчением. Концы в воду, в буквальном смысле.

— Сворачиваемся! — скомандовал я, вытирая руки снегом. — Времени нет. Если кто услышал пальбу — городовые будут здесь с минуты на минуту. Да и бегунки сбежали.

Мы действовали быстро, как муравьи, которым разворошили муравейник. Страх прошел, осталась только злая, колючая энергия.

— Кот, Упырь, вы, два инвалида, пешком в приют. Огородами, тенями. Если патруль — падаете и прикидываетесь пьянью или мертвыми. Дойдете?

— Доковыляем, — скрипнул зубами Упырь, прижимая перевязанную руку к груди. — Чай, не барышни.

— Добро. Васян!

Здоровяк, все еще бледный после расстрела, вздрогнул.

— Телегу бери. Но пустую! Никакого барахла. Лишь мелких к тебе и в приют. Понял?

— Понял, Сень, — кивнул Васян, забираясь на облучок. — А ты?

— А я с Митричем. Водным путем пойдем.

Мы споро погрузили в ялик нехитрый скарб: закопченный чайник, котелок, мешок с инструментом, уцелевшую еду и пару узлов с тряпьем.

— Ну, с Богом, — перекрестился Митрич, отталкиваясь веслом от берега.

Ялик скользнул в темноту. Течение подхватило нас, унося прочь от проклятого сарая.

На воде было холодно. Ветер пробирал до костей, выдувая остатки тепла. Я сидел на корме, кутаясь в куртку, и смотрел на проплывающие мимо огни набережных. Город спал, равнодушный к тому, что только что произошло.

Митрич греб ровно, мощно, в такт дыханию. Старая школа.

— Лихо ты их, Сенька… — нарушил он молчание, когда мы отошли подальше. — Кто ж это был-то? Кому ты так хвост прищемил?

— Козырю, — коротко ответил я. — Это его быки были. А наводку пожарники дали, с которыми мы у Морского собора сцепились.

Митрич присвистнул и сунул весла в воду поглубже.

— Козырь… Это дело дрянь. Этот упырь половину Лиговки держит. С ним сцепиться — что супротив ветра ссать.

— Выбора не было. Или мы их, или они нас.

Старик помолчал, глядя на темную воду.

— Понимаю. Сам я… тоже ученый. Был у меня случай, года три назад. Тоже с артелью одной портовой не поделил заказ. Контрабандисты, чтоб им пусто было. Подстерегли ночью, ребра переломали, ялик мой первый сожгли… Еле оклемался тогда. С тех пор и живу бобылем, стараюсь не отсвечивать. А ты, вишь, зубастый оказался. Молодой, а хватка волчья.

— Жизнь заставит не так раскорячишься, — буркнул я.

— Это верно… Слышь, Сень, а тебе ночевать-то есть где? В приют сейчас не сунешься, ворота заперты, поди, да и наследишь там с инструментом.

— Придумаю что-нибудь, — уклончиво ответил я.