Зачем вообще пишу письма прусскому королю со старанием сбить прицел в мою сторону? Да, это очередная попытка запутать прусскую аналитику. Зная, что Фридрих страдает самовлюбленностью, я ему льщу, оправдывая русские победы тем, что наши солдаты стараются быть похожими на прусских, демонстрирую почитание гения короля. Поверит ли? Он может! Здравомыслящие генералы — вряд ли. Скорее всего, посчитают, что мальчик, то есть я, был на войне рядом с умными людьми, но решения никакие не принимал, как не принимает и сейчас. Уже была зафиксирована активность прусской разведки в отношении личности Степана Апраксина и Петра Салтыкова, видимо, уверены, что эти генералы и являются отцами русских побед, касательно второго генерала, так пруссаки не далеки от истины.

— Муж мой, ты еще работаешь? — Катэ, как это делает все чаще, зашла без стука и уведомления. — У меня уже примерка прошла, пришла к тебе сказать, что буду с голубой летной и хотела, чтобы и ты имел нечто голубое.

«Имел бы я нечто голубое, так уже любилась ты, Катюша, с Салтыковым, а может и я с ним любился» — подумал я, но сказал иное:

— Конечно, любимая.

— Через четыре часа жду тебя в своих покоях, — сказала Катерина и уже развернулась уходить.

— Иди-ка сюда, — сказал я и притянул к себе жену.

Нужно сбросить некоторое напряжение, накатило, а в этом случае лучше лекарства, чем близкое, ну очень близкое, общение с привлекательной молоденькой женщиной, нет.

*………*………*

Ораниенбаум.

27 февраля 1750 года.

17.00.

За три часа до начала приема, который по елизаветинской традиции проходил глубоким вечером, пусть и на два часа ранее, чем обычно принимала государыня, мне пришлось спуститься в подвал дворца.

— Оставьте нас, — повелел я, как только увидел сидевшего на стуле «американца».

Слегка помятый, но без видимых повреждений, человек излучал страх и непонимание. Именно этого я и хотел добиться. Был бы передо мной сильный, уверенный в себе мужчина, то я был бы уверен на все сто процентов в необходимости его ликвидации, сейчас еще колебался. Американец уже был на грани того, чтобы сломаться. Или это хорошая игра? Позже я понял, что Франклин был слишком убежден в правоте собственных выводов и идеалов, чтобы бояться, только ненадолго растерялся.

— Степан Иванович, нас слушать нельзя! Вы поняли? — жестко сказал я, пресекая вероятность того, что Шешковский станет подслушивать, даже в целях моей безопасности, разговор.

Витали все мысли, что передо мной попаданец из будущего.

— Вашье Импегатогское Высочьество, — произнес американец, обозначив поклон из положения сидя.

— Господин Бенджамин Франклин, Вы говорите по-французски, или по-немецки? — проблемка! Моего английского может не хватить для того, чтобы в достаточной степени объясниться.

— Нет, — коротко ответил мне «американец» [Франклин не знал французского, даже были исторические анекдоты на эту тему].

Что ж, нужно выяснить для меня главное — попаданец ли он, а после уже просить переводчика.

— Вы знаете, кто такой Гагарин, или Нил Амстронг? — спросил я на родном для американца языке, страшась ответа.

— Гагарин — это русская фамилия? Я должен знать? А Амстронга нет, не знаю, — сказал Франклин, искренне проявляя недоумение, а у меня отлегло.

Понадобилось еще минут двадцать, чтобы нашли переводчика. Нужно же понимать, что именно говорит «американец»! А предусмотрительный Шешковский предполагал, что потребуется человек, знающий английский.