Все театральное представление длилось не более трех минут, после дверца открылась, и показался Кондратий.

— Все! Из дома уже выбегает прислуга! — тяжело дыша, доложил Пилов.

— Выхожу! — сказал я и состроил болезненное выражение лица, причем особо не лицедействовал.

Перед представлением мне аккуратно, выверено, но ударили прикладом у правой груди, где была на кирасе вмятина от пули, что не смогла пробить защиту. Синяк остался, так что я вполне себе пострадал и, как должны все подумать, вновь ходил по краю жизни и смерти, если бы не надел кирасу под сюртук.

Постанывая и кряхтя, я вышел из кареты и посмотрел на тело Бенджамина Франклина. Пуля прервала жизнь несостоявшегося отца американской демократии мгновенно. Рядом лежали еще двое унтеров, обманутых, но не мучеников, после выяснения оказалось, что у них было грешков. А вот третьего пока оставили в живых, не знаю, что с ним делать, но мужик, вроде как правильный.

Унтерам-ингерманландцам после внушений приказали привести Франклина к дому Романа Илларионовича Воронцова, с ними же пошли еще трое моих людей. Задача была передать письмо брату вице-канцлера, заведомо невыполнимая задача, так как время было синхронизировано и Бенджамину с двумя унтерами оставалось прожить не больше получаса.

Как только показалась моя карета, приставленные к Франклину переодетые в цивильное, выбритые казаки начали разряжать в сторону моего выезда холостыми выстрелами свои пистоли. После чего побежали, а двух унтеров и «американца», недоуменно хлопающих глазами, пристрелила моя охрана.

— Что случилось? — по дороге к месту «покушения» бежал Роман Илларионович с тремя вооруженными слугами.

Богатырского роста, мужчина не выглядел былинным витязем, скорее «богатырем на очень сытной пенсии». Воронцов был тучного телосложения с ярко выраженным вторым подбородком, который, казалось, жил своей жизнью, болтаясь при беге в разные стороны.

— Ум-м, — чуть скривился я от боли.

— Что? Вы ранены? Как же это, Ваше Высочество? — забеспокоился любитель масонов.

— Все в порядке, привычка, м-м, — я вновь «отыграл» боль. — Привычка одевать кирасу спасла.

— Кто эти люди? — суетился вокруг меня Роман Илларионович.

— Эй, помогите снять кирасу! — выкрикнул я и один из казаков подбежал, чтобы оказать помощь.

Пока я снимал под охи и вздохи свою броню, Кондратий обыскивал тело Франклина. Найти он должен был письмо от масонского эмиссара к Воронцову.

— Ваше Высочество! Вот! — Пилов протянул мне сверток, скрепленный печатью. — Эту бумага у татя была в руках.

— Надо бы в Тайную канцелярию эти записи доставить! — сказал я, но бумагу взял.

— Непременно, Ваше Высочество! Это же уму непостижимо! — вторил мне Роман Илларионович.

— Как думаете, Роман Илларионович, уместно будет почитать? Все же меня чуть не убили? — спросил я, рассматривая письмо. — Какая замысловатая печать! Не находите?

Лицо Воронцова покрылось испариной, несмотря на то, что на улице было не менее минус десять градусов мороза. Я же аккуратно, чтобы сильно не повредить печать, и ее можно было сопоставить, вскрыл застывший сургуч и развернул свиток. Тут важно было сыграть правильную эмоцию.

— Я могу попросить, чтобы Ваши слуги отдали пистоли? — не терпящим возражения голосом спросил я, вопрошающая интонация была только в рамках правил светского общения.

Кондратий протянул руки и после кивка Воронцова, двое из троих слуг, что выбежали с оружием, отдали пистоли, еще один, передал шпагу.