— Не знаешь, как себя вести, делай, что предписано! — сказал я обращаясь скорее в пространство чем конкретно к Ивану Шувалову, и не вступая в полемику, открыл двери в опочивальню Елизаветы.

— Тетушка! — мне с порога удалось пустить скупую слезу.

Пропадает талант актера, или лицедея.

— Петруша, заходи, милый! — пригласила меня Елизавета чуть хрипловатым голосом.

Само помещение было явно не приспособлено под спальню, скорее это была толи столовая, толи малая гостиная. Императрица часто меняла локацию спальни даже в пределах одного крыла дворца. Мания преследования доходила до того, что строители изменяли конфигурацию комнат, замуровывали один вход и прорубали срочно другой [исторический факт]. В данном случае вообще использовали для спальни проходную комнату, которая более всего могла бы выполнять функции малой гостиной.

— А возмужал то Петр Федорович! Как думаешь, Марфуша?

«А слона то я и не заметил» — подумал я, наблюдая, как «выплывает лебедушка» более центнера весом.

— Да, Лиза, уж больно на батюшку твоего становится схож, кабы только норов по-мягчее, да признательности тетушке своей поболей, — ответила императрице Марфа Шувалова, возможно, еще больше интриганка, чем ее муж Петр Иванович.

Думал я, как еще один элемент мести, подкинуть Марфе свидетельства похождений ее супруга, но Шешковский выразил мнение, как всегда, обоснованное, что жена прекрасно знает о женщинах и девушках ее любимого венчанного.

— Думаю я, что престолу российскому и нужен тиран, а то распоясались все. Вона, какой пример матери могут подавать своим детям — до смерти довести молодого гвардейца в плотских утехах! — говорила государыня с явным осуждением, между тем и с нотками беспокойства и сопереживания к тому «мужу», вероломно обманутому.

Понятно было, что обработку правильной, в понимании интересантов версии, императрица, но прежде всего женщина, получила. И эти слова звучали, невзирая на то, что и сама государыня имела бурную молодость, изменяла на постоянной основе своему тайному, но все же мужу, перед Богом.

— Позволишь, тетушка? — я выделил родственное обращение к императрице. — Узнать о твоем здоровье?

Марфа чуть скривилась, она была весьма опытной статс-дамой, чтобы понять, что я, на секундочку, цесаревич. Тут следовало бы проявить тактичность и выйти, что Марфе Егорьевне и пришлось сделать. Взгляд обиженной тигрицы я ощущал отчетливо, пока Шувалова не скрылась за дверью.

— Бедный мой мальчик! — сказала Елизавета и вполне лихо, как для безнадежно больной, встала с кровати.

Полная, даже толстая женщина с не одним прыщем на лице, темными пятнами на шее и локтях, как свидетельства сахарного диабета, обняла меня. Через чуть взмокшую от пота ночную рубаху невозможно было не заметить выдающиеся груди. Представив себе, как эта женщина выглядела еще лет так пятнадцать назад, даже я сглотнул слюну. Да, не в моем вкусе, и Елизавета Петровна никогда не была худышкой. Но такое телосложение только приближало дочь Петра Великого к идеалу женской красоты современности.

Елизавета чуть не задушила меня в своих объятиях. Императрица, ничуть не стесняясь своей практически наготы, подошла к окну и лучи солнца, осветившие после продолжительного дождика, комнату, не преминули просветить и без того прозрачную ночную рубаху.

И в этом не было чего-то необычного. Войди сейчас тот же канцлер Бестужев-Рюмин, Елизавета Петровна не придала бы значения появлению еще одного мужчины в своих покоях. Да что говорить, большая половина всех государственных решений принималась именно в таком одеянии императрицы. И Бестужев и Александр Шувалов, как и другие приближенные, постоянно видели в таком виде государыню.