— Тогда тебе повезло, — быстро шепнула она, подходя ближе. — Он словно слепой. Даже Ящер — и тот с ним в ссоре. Только Даждь мог бы его приструнить, да где он теперь?

Гамаюн решился. Воровато оглянувшись, он наклонился к женщине как можно ниже.

— Я весть о Дажде принес, — шепнул он. — Хотел ее Перуну сказать, да только не поверил он мне — ответил, что я нарочно его подманить хочу. А Даждю помощь нужна!

Он вдруг замолчал, потому что Жива побелела так, что проступили давно исчезнувшие веснушки.

— Даждь в беде? — прошептала она.

— Да. Мне передали, что Марена… Прости, но я не могу тебе все сказать. Я хотел найти тут кого–ни- будь, кто поверит мне, но я когда‑то им всем насолил, и теперь меня никто не хочет выслушать.

Жива кусала губы, осторожно оглядываясь по сторонам. Наконец решившись, она дотронулась до лапы Гамаюна.

— Можешь мне не верить, — прошептала она, — но если ты подождешь до ночи, то я, пожалуй, смогу найти здесь того, кто выслушает тебя! Я приду на это самое место, когда солнце скроется во–он за теми горами. Ты будешь ждать?

Терять Гамаюну было нечего, и он согласился.

Жива уже побежала дальше по своим делам, когда он окликнул ее:

— Госпожа!

— Что?

Вскочив со стены, он подковылял ближе.

— Я долго летел, устал… У тебя не найдется чего- нибудь…

— Понимаю, — кивнула Жива. — Что ты хочешь?

— Мяса!

Остаток дня Гамаюн проторчал на крыше Девичьей башни, прячась от обитателей. Перун мог увидеть его и решить, что тот и впрямь замышляет недоброе. Живу он за день видел всего единожды — она вынесла ему на подносе жареного мяса и убежала.

Наконец небо потемнело. В окнах замка зажглись огни, на стенах показалась стража. Гамаюн осторожно соскользнул на крепостную стену, где и замер, топорща перья в тщетной попытке согреться. Он здорово замерз и с содроганием думал о предстоящей ночи в объятьях северной суровой зимы.

Легкая тень появилась совершенно неслышно и напугала бы Гамаюна, если бы ее не выдал скрип снега под сапожками.

Жива подбежала, взволнованно дыша.

— Ты готов? — спросила она. — Поклянись мне, что никому не скажешь того, что видел.

— Я не скажу даже Велесу, когда его увижу, — пообещал Гамаюн. — Я на все пойду ради Даждя — он первый, кто мне поверил!

— И я иду на это ради Даждя, — молвила Жива. — Идем!

Она пошла впереди, указывая путь. Гамаюн, переваливаясь, шел за нею.

Женщина провела его внутрь Девичьей башни и повела по путаным полутемным переходам. Когда‑то здесь, весьма, впрочем, недолго, жили четыре девушки — три сестры Перуна и Дива–Додола. Теперь же, после свадьбы трех из них, в башне осталась одна Жива. Идя за нею неосвещенными коридорами, Гамаюн поневоле начал бояться за свою участь.

Они остановились перед дверью, из‑за которой лился слабый свет. Сделав Гамаюну знак подождать, Жива скользнула внутрь. Прижавшись ухом к двери, сын Сирин внимательно прислушивался — он различал голос женщины и еще чей‑то приглушенный низкий голос, но не мог разобрать ни слова.

Наконец дверь распахнулась, и женщина пригласила войти.

Шагнув с порога, Гамаюн застыл, не веря своим глазам.

Просторная чистая комната была разделена на две половины. В дальней, почти не освещенной, стояла широкая кровать. На ней, обложенный подушками и прикрытый шкурами, полулежал Велес. Правое плечо его и часть груди были забинтованы, но он был жив. Иссиня–черные глаза его сверкнули, когда он увидел Гамаюна.

— Вот он, — сказала Жива, ни к кому не обращаясь.

Гамаюн почувствовал, что у него подкашиваются лапы.