— Возьмите меня с собой! ~ воскликнул он.

— Час от часу не легче, — пробормотал Даждь, но вслух промолвил: Что за дело у тебя к нам?

— Простите меня, — запинаясь, заговорил Дунай, — но я случайно слышал часть вашего разговора... Я видел, как ты сражаешься — простой человек так не может. Видел, как ты говорил с тем существом. — Он махнул рукой назад, где оставался Гамаюн. — Теперь этот зверь… Я слышал легенды — если не ошибаюсь, его в других языках называют единорогом, он священен и хранит высшую мудрость. Простому человеку не дано видеть его и говорить с ним, а ты упросил его даже сделать кое‑что для тебя… Ты чародей, Даждь, и я прошу — возьми меня с собой!

— Но ты же не знаешь, куда и зачем я еду!

— Я случайно слышал. Позволь мне следовать за тобой — мне тоже нужна живая вода и тоже для спасения жизни!

Даждь с Агриком переглянулись, и витязь обернулся на поджидающего Индрика. Тот стоял как изваяние и не замечал людей.

— Простым людям нельзя показывать источника, — осторожно начал Даждь. — Но если твое дело необычное, то…

— Позволь рассказать мою историю по дороге, — ответил Дунай. — И ты и я спешим, а я еще и подзадержался там, в пещере, и не могу терять ни секунды. Коль сочтешь ты, что я недостоин, что ж, — витязь вздохнул, — свернуть с пути всегда успею…

Даждь взглянул на Индрика. Зверь вышел из раздумья и тряхнул головой.

— Вперед, — прозвучал его призыв, и он первым потрусил дальше, постепенно убыстряя ход.

Дунай на скаку догнал Даждя и Агрика и вклинился между ними, чтоб удобнее было рассказывать…

…Весна только вступила в свои права — совсем недавно сошла большая вода, земля подсохла, первая трава и цветы начали покрывать склоны оврагов и всхолмий. Всюду расцветала новая жизнь — на деревьях и кустах, на лугах и болотах, в озерах и реках. Днем и ночью не смолкая пели птицы — начиналась пора их любви. С каждым днем голосов становилось все больше и больше — прилетали новые стаи и, чуть передохнув, сразу принимались за пение. Казалось, на всей земле царил один большой и счастливый праздник.

Двое всадников скакали по равнине, ведя запасных лошадей. Как и все живое, они тоже наслаждались пением птиц; как и все живое, они тоже любили в те дни. Кони их то мчались навстречу ветру, рассекая воздух грудью, то шли, опустив головы, в то время как их всадники вели тихую беседу.

Двое влюбленных никуда не спешили, а если и пускались вскачь, то только потому, что были переполнены чувствами. Сторонний наблюдатель подумал бы, что это новоиспеченные супруги, празднующие первые дни вдвоем, или же только что встретились и спешили насладиться долгожданным счастьем.

Немолодой — седина лишь чуть потревожила темные кудри, — но сильный и крепкий витязь скинул доспехи, подставляя солнцу и ветру широкую грудь и расшитую по вороту рубаху. Сейчас он видел только глаза своей подруги и нежно касался ее прохладной руки.

Женщина была много моложе его и казалась тонкой рябинкой подле кряжистого дуба. Княжеский наряд, в котором она лихо сидела в боевом седле своего коня, заставлял подумать о том, что девушка выехала не на прогулку. На ее челе, руках и груди сверкали украшения — дорогой венец с жемчугами, блестящие зернью колты, гривна с оберегами, браслеты и кольца.

Да, все так и было — условный знак вечером на трапезе и долгий, недоумевающий взор: «Сегодня?» А потом глухая ночь, легкая тень, по одному выводящая коней за тын и после пробравшаяся к светелке княжеской дочери, стук в запертый ставень, тихий шепот и полуночный побег — через окно, объятья любимого, но запретного навсегда витязя.