Затем мы провели состязание в стрельбе из лука среди тяжелых воинов (в то время как лучники смеялись и улюлюкали), с такими же призами и наказаниями.

Вечером Кат сообщил мне, что солдаты, выступившие неудачно, выражают недовольство. Их оружие — меч, говорили они; меч, протазан и алебарда. Поэтому на следующий день мы вырезали тренировочные мечи из молодых деревьев (как некогда сделали мы с Гарваоном), и я все утро занимался с людьми, а ближе к вечеру сразился с ними, задав всем жару.

На четвертый день мы изготовили дубинки, и я объяснил, что из человека, умеющего обращаться с дубинкой, да еще вооруженного протазаном или алебардой, получается боец, с которым приходится считаться. Когда я одолел целую дюжину противников, один воин сбил меня с ног таким мощным ударом, который причинил бы мне серьезный вред, не будь я в шлеме. Я вручил победителю обещанную золотую монету и снова вызвал на поединок. В той схватке сила моря вернулась ко мне, и мне почти казалось, будто Гарсег плывет рядом со мной. Я сломал пополам дубинку противника и сильным ударом поверг его на колени, когда он попытался отбиваться половинками. Я велел парню научить драться дубинкой остальных, а потом устроил между ними ряд поединков, которые мы с ним судили. Звали его Бали.

Вечером я ужинал в обществе Гильфа. Хальверд принес мне хлеб, суп и пиво и остался стоять в ожидании, когда я отпущу его.

— Сегодня ночь студеная и ветреная, сэр Эйбел, — промолвил он. — На севере было холодно, я уверен.

Я сказал, что временами жутко холодно.

— У нас здесь холодов не было, только легкие заморозки, полезные для яблонь. А сегодня ударит крепкий мороз. Слышите, как завывает ветер в трубе?

Я тотчас же вскочил на ноги и в два счета натянул сапоги. Я покинул замок через ворота для вылазок, которые мы держали заложенными на засов, но не охраняли, и стремительно пересек три луга. Я нашел ее в лесу, и объятия наши были слаще любого вина, а наши поцелуи пьянили сильнее. Она показала мне убежище, устроенное для нас ее стражами, и там мы лежали на мху и целовались, целовались и согревали друг друга: я закутал ее в свой меховой плащ, а ее широкий плащ из листьев накрывал нас обоих. Мы говорили о любви, и все, сказанное нами, заняло бы книгу толще этой. Однако все наши речи сводились к одному: я любил ее, а она любила меня, и мы долго, очень долго ждали встречи и больше никогда не расстанемся.

Наконец она сказала:

— Я избрала тебя своим орудием и исполнила тебя словами, с которыми тебе надлежало обратиться к Арнтору и ко всем на свете королям рода человеческого, я сделала из тебя человека, достойного говорить с королями, и считала такой свой поступок правильным. Но все это глупости, и значение имеет только любовь. Я стану твой женой, здесь и сейчас.

Она изменилась, пока говорила; зеленая кожа стала белой.

— Нет, — сказал я, порываясь подняться.

— Я стану твоей законной женой — во всяком случае, мы всем так скажем, — и буду жить в темных комнатах, и расчесывать волосы при бледном лунном свете твоей ночи, и умащать свое тело благовониями для тебя.

— Нет, — повторил я. — Я буду любить тебя в любом обличье, но больше всего люблю тебя такой, какой ты была здесь.

— Не говори с королем. Пообещай, что не будешь.

Я рассмеялся:

— Я шел в бой против войска ангридов. Ужели в Тортауэре страшнее?

— Для тебя? Да.

Я задумался над ее словами и наконец сказал:

— А как же ты? Разве ты боишься только за меня? Будешь ли ты в безопасности здесь?

Она заплакала.

Я вернулся в Редхолл с припорошенными снегом волосами. Хальверд дождался моего возвращения и принес мне кувшин горячего эля, что было весьма любезно с его стороны.