– А меньше никак нельзя? – спросил огорченный Михаил Федорович. – До завтрашнего вечера я бы задержался, а больше никак не могу, и так еле лошадь у бригадира выпросил.

– Я понимаю, – сочувственно сказала женщина. – Но меньше никак нельзя. Случай серьезный. Я предполагаю, что у нее язва желудка – и очень тяжелая, запущенная. Раньше она обращалась к врачам?

– Да прошлой осенью была здесь.

– У кого, не знаете?

– Не знаю.

– И что сказали ей?

– Да что сказали... Поменьше работать, тяжестей не поднимать, больше лежать... Диету какую-то прописали.

– Но она, конечно, ничего этого не делала?

Михаил Федорович страдальчески поморщился, потянулся за папиросой.

– Дак сами посудите, как она могла это делать? Все ведь хозяйство на ней. Из меня работник никудышный, сам себя не прокармливаю. Инвалид полный... А у нас же семья, детишки...

– Да... – протянула врач. – Это все понять можно. Организм у нее настолько изношен, что остается только удивляться, как она до сих пор держалась.

– Она ведь всю войну одна с ребятишками, а после войны так еще хуже – я все больше по санаториям и больницам валялся, тубуркулез у меня такой был, что чуть не помер. А ей ведь все на себе пришлось вынести...

Михаил Федорович замолчал, придумывая, чем бы еще оправдаться. Да что тут было оправдываться? Он и без того работал так, что в обмороки падал, да вся беда в том, что работы этой было с воробьиный нос.

– Будем, вероятно, оперировать ее, – сказала женщина. – Но как бы ни было, никакой, даже чуть-чуть тяжелой работы ей уже никогда нельзя делать. Поймите это.

– Как не понять... – тихо сказал Михаил Федорович.

– Иначе она долго не проживет. Я понимаю, и вам тяжело, но тут уж выбирать не приходится. Дети взрослые, наверно? Пусть они помогают.

– Да какая с них помощь? Две старших дочери замужем, детишки у обоих – что с них возьмешь? Остальным и самим помогать надо – одна в техникуме учится, другая – в училище, на повара, двое дома – пацану и четырнадцати нет, а девчонка совсем малец – девять годов... Кому же помогать-то? У меня пенсия, да какая в колхозе пенсия, небось и сами знаете.

– Знаю, – вздохнула женщина.

Михаил Федорович видел, что все его беды она понимает, сочувствует ему – и говорит все это только потому, что должна сказать, каковы дела Анны Матвеевны.

Она встала, поднялся и Михаил Федорович.

– Вы здесь заночуете? Есть у вас где остановиться?

– Да есть тут у меня кум, к нему поеду... Завтра когда сюда можно?

– Часам к десяти, не раньше. Но ничего нового я не смогу вам сказать.

– Это я понимаю... Тогда уж еще раз приеду, а не то сына пришлю. Вы уж расскажите ему все как есть, он мальчишка башковитый, лучше меня все поймет.

– Ну, там посмотрим... А пока – до свиданья.

Женщина протянула ему тонкую слабую руку – Михаил Федорович осторожно подержал ее, и опять устыдился своих мозолей, грязных ногтей, желтых от табака пальцев.

5

Михаил Федорович сел в тарантас и поехал к своему куму Кузьме. Связывала их давняя дружба – вместе еще парнями гуляли, вместе дрались на масленице с мужиками из Никольского, вместе и на фронте были – до тех пор, пока контуженый Михаил Федорович не попал в плен. После войны Кузьма переселился в Давлеканово, и видеться стали реже, но тем более каждая встреча была дорога – воспоминаниями, разговорами до поздней ночи. Жена Кузьмы, Елизавета, недолюбливала Михаила Федоровича – пить Кузьме было нельзя, но если Михаил Федорович являлся, всякие запреты отменялись – посылали в магазин за поллитрой, а то и вторую прихватывали, – и Елизавета хоть и ворчала, но в открытую перечить не смела.