И сейчас, подъезжая к дому Кузьмы, Михаил Федорович знал, что встретят его с радостью, накормят вкусным ужином, дадут лошади зерна, явится на стол и бутылка, но легче от этого не становилось. Думалось все время: а ну как помрет Анюта – что тогда? Гришка-то уже взрослым, а Олюшка? А самому-то как одному жить? Думать дальше не хотелось, он гнал от себя эти мысли, но всплывали другие – ведь сказала докторша, что нельзя ей тяжелую работу работать – а кто же тогда ее делать будет? Или все хозяйство на ветер пустить – продать корову, зарезать свиней, вообще – всю живность свести, оставить разве что курей и уток, да пчел еще – а жить на что? На его табашную пенсию?

Горько было от этих мыслей, и, еще не доезжая до дома Кузьмы, Михаил Федорович отхлебнул из бутылки, которую предусмотрительно сунул дома под сиденье тарантаса. Хлебнул и второй раз, закурил, чуть легче стало, а тут уж и дом Кузьмы.

Михаил Федорович сам по-хозяйски отворил ворота, голосом успокоил кинувшегося было Полкана – тот виновато завилял хвостом и принялся скакать вокруг него, гремя цепью. Михаил Федорович ввел лошадь во двор, а тут и сам Кузьма вышел, накинув на плечи телогрейку.

– Здорово, кум, – шагнул ему навстречу Михаил Федорович.

– Здорово, здорово, – заулыбался Кузьма, сдерживая радость. – Давненько не гостил.

– Да ить сам видишь – грязища, ни пройти, ни проехать. Да и лошади у бригадира не допросишься.

– Ну, заходи, лошадь Витька сам распрягает... Виктор! – крикнул он сына, крестника Михаила Федоровича. – Поди-ка сюда.

Тот и сам уже догадался, кто приехал, вышел на крыльцо, по-взрослому протянул Михаилу Федоровичу руку.

– Здорово, хрестный.

– Здорово, здорово...

От приветствий Кузьмы и Виктора потеплело на душе у Михаила Федоровича. Витьку он любил – хороший парнишка растет, работящий, и не пьет совсем.

Кузьма сказал:

– Лошадь поставишь, корма дашь, сразу в магазин беги, а то закроют.

Михаил Федорович хотел было сказать, что не надо в магазин, ведь бутылка с самогоном почти полная, но смолчал. Чувствовал он, что сегодня понадобится ему и водка, и эта бутылка самогона. Много он будет сегодня пить – надо же хоть как-то залить горе, отвлечься от невеселых дум. А думы эти обязательно придут – станет рассказывать обо всем Кузьме и вконец расстроится. Тут только водка и поможет – других лекарств от горя Михаил Федорович не знал.

Виктор занялся лошадью, а они зашли в дом. Михаил Федорович снял у порога шапку, поздоровался с хозяйкой – Елизавета безразлично отозвалась:

– Здравствуй, кум, раздевайся, проходи.

– Лиза, собери-ка на стол что получше, – приказал Кузьма.

– Да уж сама знаю, – недовольно поджала губы Елизавета.

Михаил Федорович разделся, сел с Кузьмой на сундучке. Закурили, перекинулись словечком о том о сем – все важные разговоры начинались за столом, после первой рюмки. Скоро появился и Виктор, выставил на стол бутылку «Московской». Елизавета покосилась, но промолчала, только сердито повернулась к ним спиной. Кузьма подмигнул Михаилу Федоровичу – ничего, мол, все в порядке.

Пришло время и за стол садиться, а стол был богато уставлен всякими соленьями – помидорами, огурцами, грибами, – стояли обжигающие щи с янтарной жирной пленкой, аппетитная горка гусятины легла посередине.