Михаил писал с фронта нечасто – воюем, что там еще писать. Два раза ранен был, но оба раза по легкости. А тут на побывку стали его однополчане приезжать, и пошел по селу слух – путается там Михаил с гулящими бабенками. Соседи при встрече с ехидными улыбочками намекали об этом Анне Матвеевне – та сразу обрывала их:

– За своими смотрите, а мы уж как-нибудь сами разберемся.

Ни слова упрека не написала Анна Матвеевна Михаилу, как будто и не слыхала ничего.

В сорок третьем, после контузии, приехал и Михаил на побывку. Анна Матвеевна еще за околицей встретила его – два часа выглядывала, ждала. Упала ему на грудь и наплакалась и насмеялась вволю. Привела в дом – уже и банька была готова, и стол накрыт, и детишки принаряжены. Хорошо помнила этот долгий радостный вечер Анна Матвеевна. Сидели за столом, ели, пили – все запасы в ход пошли, – приходили гости, вели долгие разговоры.

Наконец разошлись все, Анна Матвеевна уложила детишек спать, сели вдвоем за стол. Анна Матвеевна все никак не могла насмотреться на своего Михаила. Выглядел он ничего, справный был. Только голова иногда чуть подергивалась после контузии. Смеялся, шутил, но иногда что-то настороженное мелькало в его глазах, когда посматривал на Анну Матвеевну, – не знал он, успели ли мужики донести ей о его похождениях. Догадалась об этом Анна Матвеевна, но ничего пока не стала говорить. Только потом, когда стали раздеваться, спросила словно невзначай:

– Ты там, случаем, дурной болезни еще не успел подцепить?

Михаил как держал в руках ремень, так и выронил его от неожиданности.

– Да ты что, Анюта? – сказал он первое, что пришло в голову.

– Да я-то ничего, – дрогнувшим голосом сказала Анна Матвеевна. – Это я к тому, что если этих самых болезней у тебя нет – так давай ложиться вместе, а ежели есть – не взыщи, на другой кровати постелю. Мне по врачам таскаться некогда будет, да и не к чему мне это.

– Знаешь уже... – упавшим голосом сказал Михаил.

– Как не знать... Твои же дружки по всей деревне разнесли, постарались.

Дернулся Михаил, опустил голову, молчал с минуту. Анна Матвеевна ждала, что он скажет, смотрела на него.

– Виноват я перед тобой, Анюта, был грех... – наконец произнес он. – Никаких болезней у меня нет, а с бабенками валялся. Да ведь и ты пойми – два года с тобой не живем, а ведь я мужик. Да и другое учти – каждый день по краю смерти ходишь, то ли доживешь до завтра, то ли нет...

– Да я и не виню вовсе, – помягчела Анна Матвеевна. – Коли б винила – не встречала так. Я ить тоже понимаю, не деревянная.

Михаил Федорович поднял голову, что-то блеснуло в его глазах, видно, хотел он сказать что-то, но сдержался. Анна Матвеевна сама поняла:

– Аль подумал, что и сама этим промышляла? Не бойся, не было этого. Не такая я. Да и до того замотаешься, что и не захочешь. Ай не видишь, что одна кожа да кости остались? После твоих бабенок тебе со мной и спать-то несладко будет, – не удержалась она, чтобы не кольнуть его, но увидев, как дернулось лицо Михаила, покаялась: – Прости, это я со зла так. Умом-то я все понимаю, а бабья жадность наружу лезет.

На том и помирились, легли вместе.