Велела Анна Матвеевна написать Андрею, чтобы денег ни под каким видом не присылал, а если хочет порадовать тетку, то пусть приезжает повидаться хоть на часок, и непременно с женой, а то бог знает, когда еще придется свидеться.

Вот и ждала она теперь Андрея и Машу, хотя и ждать-то было рано.

Бывали у нее дни спокойные, тихие, когда ничего не болело и даже лежать было приятно – хоть и давно уже ныли все кости от лежания. Но так мало приходилось Анне Матвеевне за всю жизнь просто так лежать и отдыхать, не обременяя себя заботами, что поневоле и это лежание иногда казалось приятным.

И сегодня был вот такой день. Живот только чуть-чуть побаливал, и от бинтов не очень пахло. Где-то за окном высоко стояло солнце, птицы голосили на дереве, а здесь тихо было, и даже неприятный запах палаты ощущался как будто меньше.

В такие дни начинала Анна Матвеевна вспоминать свою долгую жизнь, думать – какая же она была: хорошая, плохая или так себе? Вспоминала, как иногда эта жизнь казалась ей страшной, невыносимой, такой, что хоть выходи на улицу и волком вой, или в пору вниз головой с обрыва броситься. Немало было таких дней, а сейчас, вспоминая о них, Анна Матвеевна чуть заметно улыбалась – ну и дура же была. Ведь все тяжелое, страшное – это ненадолго, все уходит, а другого-то, хорошего – ведь куда больше было, его-то зачем забывать? Взять хотя бы детство. Плохо жили, голодно, пришлось начать работать, когда и двенадцати не было, другие девчонки еще в куклы играли, а она уже наворачивала по дому, все хозяйство на ней было. Егор весь день на извозе работал, приезжал только к ночи, а она уже ему и свежее полотенце повесит, и постель приготовит, и поесть подаст, и одежа всегда в чистоте была. Плохо, конечно, что отца с матерью не было, – так ведь Егор был, он ей и отца и мать заменил. И что с малых лет работать начала – тоже к лучшему. Рано научилась труд уважать, зло от добра отличать, ценить людей не за слова, а за дела. А потом год от году жить все лучше становилось. А как девкой стала – ах, какая жизнь была! И работы было вроде не меньше, но успевала и погулять, и с Мишей до утра миловалась, и одета была не хуже других – об этом Егор заботился, привозил ей вещи из города, – и хоть и красавицей не слыла, но тоже и на этот счет не из последних была. Да и Миша ее парень был что надо. Наговаривали ей – он с тобой так просто крутит, его Устинья приговорила. Та самая Устинья, что сейчас в ее доме хозяйничает. В то время она была девка первостатейная – и красивее Анны, и ростом выше, и одета побогаче. Что у них там с Михаилом было – неизвестно, но женился-то Михаил на ней, Анне, а не на Устинье. Потом сам же и посмеивался: «Я же, Анюта, не дурачок, сам вижу, где золото, а где так, блеск слюдяной». Зажили они вдвоем душа в душу, дети пошли – Варвара, Ирина, перед самой уже войной – Колюшка. Михаил ласковый тогда был, внимательный, по чужим бабам не таскался, не пьянствовал – если и выпивал, то всегда меру знал.

Хотя и сейчас ведь почти не пьет, да больно уж слаб стал... А каким в ту пору-то был! Вспоминаешь сейчас – и не верится уже, что Михаил тогда почти ни в чем не уступал Егору, а тот поздоровее его был. Не раз они схватывались бороться – оба любили эту забаву, – и редко когда удавалось Егору одолеть его. А как жаден был Михаил до работы... Ни минуты спокойно посидеть не мог – всегда находил себе дело. Такой домину всего за три месяца отгрохал. И почти все – сам, сам... Конечно, и она помогала, да Михаил чаще гнал ее – иди-ка отсюда, мать, не женское это дело, займись чем полегче... Как родилась Варвара, он и стал ее матерью звать. А шел тогда двадцать первый годок...

А все проклятая война нарушила. Михаила на второй день взяли, осталась Анна Матвеевна одна с тремя ребятишками – Варваре шесть было, а Колюшке-то и всего восемь месяцев.