– Ирина! – строго остановила ее Анна Матвеевна. – Языку-то воли не давай. Нехорошие слова говоришь, сестра ведь она тебе.

– Зато она хорошо делает! Знает, что тут в хозяйстве помочь некому, а она, видите ли, на курорт собралась, окорока свои коптить. Болезнь у нее, видите ли, нашлась. Да на ней, стерве, дрова в пору возить, сроду же ничем не болела! А, да ну ее... – Ирина нехорошо, по-мужски выругалась и выбежала из комнаты.

Вскоре следом за ней вышел и Михаил Федорович с Веркой.

Надька притихла, все пыталась юбку на колени натянуть – понимала, что сейчас главный разговор и начнется.

– Ну, доченька, – ласково заговорила Анна Матвеевна, – расскажи про жизнь свою, про учебу, поделись с матерью.

– Да с учебой все нормально, маманя, отметки хорошие – только одна тройка, остальные четверки и пятерки. Вот только учиться еще долго, – вздохнула Надька.

Анна Матвеевна посмотрела на полные Надькины губы, вспомнила слова из письма Варвары: «Надька себе хахаля завела, до ночи в подъездах с ним шляется, а за уроками и не увидишь ее...»

Осторожно спросила:

– Дружка-то не завела себе еще?

Надька вспыхнула, опустила было голову, но тут же вскинула ее и вызывающе спросила, даже побледнела:

– Это что, Варвара уже насплетничала? А если и завела, так что?

– Надюша, да ты что? – укоризненно покачала головой Анна Матвеевна. – Аль у меня своего ума нет, что у Варвары пойду занимать? Потому спросила, что сердце об тебе болит, – время у тебя такое, молодое, знаю, что и погулять, и повеселиться хочется... Да разве ж я против? Лишь бы человек был хороший да честь свою девичью не замарала. Об этом только и беспокоюсь...

Надька вдруг расплакалась, уронила голову на край кровати, затряслась вся. Анна Матвеевна стала гладить ее по волосам, встревоженно спросила:

– Да ты что, дочка? Ай беда какая стряслась?

– Замучила меня Варвара, маманя! – почти прокричала Надька. – Каждый день поедом ест – то ей не так, другое не эдак. Как только не обзывается – и неряха, и проститутка, и всякими другими словами, даже матом иногда... Как погулять соберусь, сразу какую-нибудь работу находит – или полы вымой, или в магазин сходи, или с Любкой возись. Не могу я больше, маманя! Разрешите уйти от нее. На одном хлебе сидеть согласна, все лучше будет, чем так жить.

Анна Матвеевна гладила волосы дочери, и слезы Надьки, ее полудетское горе отозвались в ней так, словно это была ее боль и ее надо было как-то унять, успокоить. Не сразу нашла Анна Матвеевна, что сказать дочери.

– Ну, вытри слезы, доченька, давай вместе пораскинем, как быть. Сколько у вас стипендия будет на этот год?

– Двадцать девять рублей, – все еще всхлипывая, сказала Надька и с надеждой подняла на мать глаза.

– А как с квартирами в Уфе, знаешь?

Надька помотала головой.

– Варвара пятнадцать рублей платила, когда от дядьки Егора ушла, – сказала Анна Матвеевна. – А нынче, пожалуй, еще больше берут. Да ведь и на квартире стоять не мед – надо и хозяйке угодить, и того нельзя сделать, и этого. А тебе ж еще и приодеться надо – ты молодая, не дурнушка, тебе негоже кой в чем ходить... Вот и прикинь, сколько от твоих двадцати девяти рублей останется. А нам сейчас помогать тебе – сама видишь, какие дела, много посылать не сможем. Когда-то я еще встану, да и доктора говорили – нельзя мне больше тяжелой работы делать. А из отца работник – сама знаешь, какой. С Варварой трудно жить, сама понимаю – да делать-то что? Сейчас тебе хоть за квартиру не платить, и стол общий – все дешевле.