Ровио шумно втянул носом воздух и повис на верёвке. Похоже, в этот раз крюк держался крепко. Можно было лезть. Бородач коротко помолился и подтянулся наверх.

Путь, занявший всего несколько минут, показался ему мучительно долгим. На середине он не удержался и посмотрел вниз. Ночная тьма уже скрыла лодку от его взора, и сектант на мгновение поддался панике, но продолжил своё восхождение.

Одолев весь подъём, он пару секунд лежал на холодном камне, не веря в собственный успех. Теперь горожанам не победить. Ровио поведает учителю обо всём и получит заслуженную награду.

Он смотал верёвку и оглядел сверху внутренний двор, освещённый пламенем костров. Внизу ходили братья, одетые в чёрные балахоны. Стоило бы сменить свои лохмотья на нормальную одежду, подумал бородач.

По стенам бродили патрульные, высматривая противника снаружи. Зря, в такую ночь всё равно ничего не видно. Вот и сейчас, лучник не заметил притаившегося бородача прямо у себя под носом. Ровио принял решение не высовываться прежде времени. Во время осады принято сначала стрелять, а потом спрашивать, особенно если чужак одет совсем не так, как ты.

Скрываясь в тенях, дезертир медленно продвигался к лестнице вниз. Ему предстояло пересечь весь двор и незаметно прокрасться в донжон. Хотя лучше бы найти проводника.

Когда патрульный в очередной раз проходил мимо, бородач вскочил и зажал ему рот ладонью. Стрелок отчаянно пытался вырваться и закричать, но Ровио вкрадчивым голосом зачитал ему кусок проповеди, повествующий о смирении. Слова Пастыря он помнил наизусть, и это служило самым лучшим паролем, какой только можно было придумать.

— Кто ты такой? — спросил патрульный, когда бородач ослабил хватку.

— Странствующий брат, — не стал на этот раз лгать Ровио. — Отведи меня к Пастырю, у меня для него есть ценные сведения. Прямо из стана мятежников.

Лучник на всякий случай обезоружил пришельца и позвал старшего. Бородач снова объяснил ситуацию. Сектанты переглянулись и повели его вниз.

На конвой опасливо косились, но особого внимания не обращали, отдыхая перед грядущей битвой. Приготовления мятежников ни для кого не были секретом.

Перед входом в донжон его тщательно обыскали, но Ровио не обращал внимания. Он выстраивал свою будущую речь, которая раскроет все тайны повстанцев, заодно возвышая дезертира. Ровио представлял, как он рассказывает учителям ценные сведения, а те слушают его, раскрыв рот от удивления.

Конвоиры повели его по мрачным коридорам, грубо подталкивая вперёд. Поворот, за ним коридор и лестница. Ровио пошёл наверх, но чернорясники схватили его за шиворот.

— Куда! — рыкнул конвоир. — Вниз пошли.

— Пастырь внизу? — насторожился бородач.

— Все там. И Пастырь, и все остальные. Иди давай.

— По подземельям ушли? — встрепенулся Ровио. Мысль о том, что обожаемый Пастырь мог оставить своих учеников, никак не укладывалась в голове.

— Заткнись уже, — буркнул конвоир.

Дезертир подчинился, молча спускаясь по узким ступенькам. Лестница окончилась массивной дверью, и один из сектантов несколько раз постучал. Скрипнул ключ, дверь открылась, и Ровио осознал, куда его привели.

— Я не шпион! Я свой, проповедник! Это ошибка! Пастырь меня знает! Я Ровио из Гулермы! — завопил бородач, но его живо успокоили тяжёлым ударом в ухо.

— Много вас таких нынче, своих. Кир, есть свободные хоромы? — спросил один из конвойных.

— Найдутся, — просипел тюремщик, поигрывая огромной связкой ключей.

Ровио попытался вырваться из лап чернорясников, но его бросили в сырую затхлую камеру и вырубили пинком в голову. Его затея с треском провалилась.