Где-то в толпе послышался громкий всхлип, переходящий в истошное рыдание. Палач поморщился от звуков, но продолжил речь.

— Своими действиями он предал не только нас! Не только общее дело! Он предал вас всех, славный народ Мариграда!

— Ага, общее, как же, — кто-то сплюнул на землю. — Чтоб вам под землю провалиться с вашим общим делом.

— Ведите его! — крикнул палач.

Из ворот замка вышла небольшая процессия. Толпа ахнула. Двое мускулистых сектантов тащили почти безжизненное грузное тело, одетое в окровавленные лохмотья. Гарольд протиснулся поближе, чтоб рассмотреть лицо узника, но оно было покрыто коркой засохшей крови и обезображено до неузнаваемости. Рыдания в толпе зазвучали ещё громче и ещё отчаянней. Дети, пришедшие посмотреть на казнь, почти одновременно заплакали.

— Вот он, предатель! — с ненавистью выпалил палач, скручивая из верёвки узел висельника. — Сюда его! Живо! Нет, бросьте его у лестницы, пусть народ посмотрит!

Охранники немного оттеснили народ, чтобы дать дорогу конвоирам. Сектанты бросили узника перед ступеньками.

— Ползи наверх! Ползи к своей судьбе! — мужчина щёлкнул плетью в воздухе.

— Пощады! — раздался чей-то крик в толпе, но палач не обратил внимания, пристально глядя на лежащее тело.

— Подгоните его, — процедил он, и один из бойцов отвесил измученному человеку хорошего пинка.

Узник изо всех сил подтягивался по скользким широким ступеням, срывая ногти. Спустя несколько долгих минут он забрался на помост, и плеть тут же скользнула по его спине, разрывая остатки чёрного балахона.

— Указом совета Девяти ты приговорён к казни через повешение, но Пастырь, в милости своей, даровал тебе шанс раскаяться. Отрекись от прошлого, и останешься жив! — пафосно изрёк палач. — Тебе есть что сказать?

— Пощады! — вновь раздался крик из толпы, и его подхватило ещё несколько голосов. — Пощады!

Узник долго собирался с силами, прежде чем сказать своё последнее слово.

— Тихо! — прикрикнул сектант. — Он хочет что-то сказать.

— Будьте вы прокляты! — из последних сил выкрикнул человек.

Толпа снова ахнула. Истошное женское рыдание перешло в почти животное завывание, полное отчаяния.

— Будьте вы прокляты, ублюдки! — повторил узник, и плеть с щелчком опустилась ему на голову.

Гарольд узнал голос. Он принадлежал Максимиллиану, его старому другу. Разъярённый следопыт поправил перевязь с мечом, намереваясь освободить его, но толпа, умоляющая пощадить торговца, невольно сомкнула ряды, тем самым лишив его шансов на спасение.

— Пощады! — уже единодушно кричал народ, но палач лишь хлестал узника плетью. Максимиллиан уже не реагировал на боль, исторгая чудовищные проклятия.

— Братья, сюда! — рявкнул палач. — Держите его прямо.

Сектанты взбежали по лестнице, подхватили толстяка и поставили прямо над люком.

— Пощады! — непрерывно скандировала толпа.

Максимиллиан стоял, покачиваясь и припадая на сломанную ногу. Палач неторопливо подошёл и накинул верёвку на мощную шею.

— Пощады! — умоляли люди.

— Да свершится правосудие! — выкрикнул сектант, с громким хрустом поворачивая рычаг.

Платформа провалилась вниз, и Максимиллиан, судорожно дёргая телом, повис на пеньковой верёвке. Толпа взвыла в едином крике. Торговец извивался из последних сил, и от его тяжести верёвка лопнула. По площади прокатился вздох облегчения. По всем людским законам, однажды казнённый не может быть казнён снова. Боги доказали его невиновность.

— Заменить верёвку! — рявкнул палач, и несколько чернорясников быстро привязали новую. Народ возмущённо загудел.

Толстяк валялся в грязи под эшафотом, кашляя и задыхаясь.