– Правильные слова шептал мне дядя Федор на ушко. Ты из породы «себе на уме», опоздали мы повнимательнее к тебе приглядеться, разобраться с твоей темной личностью.

– Дядя Федор на меня стучал?!. Подозревал, что я играю с вами в игры и жду своего часа, да? А ты, типа, отмахивался от старого пирата, дяди Федора, угадал? Ну ни фига себе! Ай да дядька Федор, ай да старик. Не ожидал, что он меня расколет, честное слово...

Трофим смотрел на меня с легким прищуром и намеком на полуулыбку. И не было ненависти в его взгляде, не было брезгливости в его полуулыбке полуухмылке. Профессиональный джентльмен удачи видел во мне противника, а не врага. Интересного противника, достойного. В карате, например, пропустив удар противника, ему кланяются и благодарят: «Спасибо за то, что вы показали мне мое слабое место». И нет в этом ритуальном поклоне проигравшего каратеки ни капли самоуничижения, ни намека на страх либо подобострастия.

Меж тем время шло, семенили секунды, хромали минуты, а Клары с Машенькой все нет и нет.

– Чего ты добиваешься, Бультерьер?

– Свободы. У вас за забором жилось неплохо, но я к вам не просился. Можешь меня понять?

– Пожалуй.

– Слушай, Трофим, слушай внимательно: в центре Москвы, точнее – под центром Москвы, в катакомбах, тикает таймер. Через двадцать четыре... Пардон, уже через двадцать два часа он дотикает, и случится большой бум. Не знаю, Кремль разнесет к чертовой матери, ГУМ или Думу – в катакомбах трудно установить точную привязку к поверхности. Через три минуты ты...

– Цирк! – перебил Трофим. – Ты надеешься, что я тебе...

– Стоп! Не перебивай меня, пожалуйста. Об этом мы уже говорили: хочешь – верь, хочешь – не верь, однако слова мои кому надо передай, договорились?

– Хитрый ты, гусь лапчатый. Школьники, чтоб контрольную сорвать, звонят ментам и врут про бомбу в школе...

– И менты обязаны отреагировать! – подхватил я. – На мой сигнал тоже попытаются реагировать, но видел бы ты эти подземные катакомбы! Полжизни не хватит их все обследовать. А на предмет цирка, так и американские киноклоуны снимали фильмы про взрывы в Нью Йорке вплоть до осень две тыщи первого. Кто б до одиннадцатого сентября всерьез поверил, что на Манхэттене грохнет? Через три, нет, уже через минуту ты вылезешь из машины и побежишь уводить людей от ворот. Я отъеду на безопасное расстояние, грянет взрыв, и ворота завалятся, забаррикадируют выезд с базы, но не выход! Как нибудь уж постарайся перевести через обломки Клару и Машеньку, ладно? И не забывай – мне терять нечего, у меня заложник. Не сядут мои любимые женщины в эту машину спустя пять, ладно, будем реалистами – спустя четверть часа после того, как бабахнет, и я зарежу пьяного генерала, клянусь! И на шутки со снайперами не рассчитывай, договорились? В бауле, что на генеральских коленях, тоже тикает. Меня то, возможно, подстрелят, но... Впрочем, самое главное не в бауле, а в столичных катакомбах. Машенька с Кларой сядут в машину, отключу таймер в бауле, и поедем в Шереметьево номер два. Там нас должен ждать авиалайнер, заправленный под завязку. Когда лайнер взлетит, я сообщу подземные ориентиры, по которым саперы быстро отыщут пару тонн взрывчатки под Кремлем, или под гостиницей «Украина», или под зданием МИДа. Ты ж понимаешь – может, я пошутил про Кремль, Думу и ГУМ, может, взрыва следует опасаться совсем в другом центральном районе или не совсем в центральном.

Хлопнула дверь в башенке, посторонился лейтенант Толя, впервые за полтора года Клара, вся насквозь промокшая, оказалась за стенами базы. Она держала девочку на руках, она искала меня глазами, испуганно озиралась, прижимаясь к маме, Машенька. Девочка, словно куклу, держала мой стреляющий протез, моя спецтрость торчала под мышкой у женщины.