– А если бы я тебя убил, дурачок?

– Я был готов и к этому. Но... – он запнулся, – но я хочу, чтобы вы поняли, я бы не стал вас травмировать, если бы...

– Да кабы! – грубо оборвал я. – Нахал! Думал небось, что калека хромоногий черт знает сколько времени в пути, типа, поваляю дяденьку и принесу потом глубочайшие извинения, так? А я, по твоему мнению, чего? Должен впасть в умиление от твоей филигранной техники, вспомнить себя в юности и пустить скупую ностальгическую слезу? Слушай ка, щенок, а ну как я сейчас расстегну ширинку и помочусь на твои раскосые глаза, а?

– Самураи учили: убивай, но не унижай.

– Словечко «самурай» в переводе значит «служащий знатного господина». Я же служу госпоже Ночи, ежели выражаться высокопарно. Я призрак из прошлого, где, кстати, гуманисты самураи вовсю пытали и унижали пойманных ниндзя, потому что они, ниндзя... Потому, что МЫ всегда презирали самурайские условности... А если бы я тебя убил, как бы потом объяснялся с твоим папашкой?.. – Я убрал трость от его горла. – Хватайся за тросточку и вставай, оболтус. Тебе сколько лет то?

– Двадцать, – он ухватил трость, подтянулся, сдерживая стон, поджал пострадавшую ногу.

– Возьми себе трость, недоросль, – поможет скакать на одной ножке. Мда, ну мы и парочка! Дуэт хромых, блин. Далеко нам хромать то, чадо?

– Близко.

– Поковыляли, чадушко. Кто тебя тренировал, отец?

– Отец вечно занят. Дед учил до двенадцати лет. Мне исполнилось двенадцать, когда дед умер, дальше я сам тренировался.

– Оно и видно! Физику тебе дед поставил, а мозги вправить не успел. Маску то сними, Фантомас. Придем, не знаю, где, но найдешь мне испорченную перчатку для протеза и патроны для его зарядки, ясно?

– Найду...

Черниговка действительно оказалась близко. За каких то двадцать минут дохромали. Я расслабился, позволил себе цепляться за деревья, глотать дождевую воду и вдоволь наигрался в Макаренко, не жалея языка в воспитательных целях, все двадцать минут чехвостил молодого попутчика почем зря. А дождь лил прям таки тропический, и гром то и дело бил по ушам, и молния хлестала землю, воюя в наступившем вдруг кромешном мраке, и проигрывала в борьбе с темнотой. Мы ковыляли не таясь, ибо у жителей Черниговки не было ни малейшего шанса разглядеть что либо сквозь темень, усиленную дождевой завесой. Мой встречающий на ощупь отыскал засов родной калитки, последние шаги в отяжелевших, впитавших энное количество небесной влаги одеждах, не скрою – дались с трудом. Кое как я взобрался на низкое крылечко вслед за молодым оболтусом, он постучал в дверь тросточкой, скрипнули петли, провожатый вежливо пропустил меня вперед и... Клянусь, я чуть не упал, удержался в вертикальном положении, честное слово, чудом! Клара едва едва меня не уронила, повисла на плечах, прижалась теплой щекой к щетине на подбородке, прошептала в ухо: «Я верила, верила, бог есть!..»

Полненькая, скуластая, узкоглазая женщина, очень домашняя и уютная, мягко отстранила от меня Клару, заботливо поддержала за локоть, за тот, которым я повредил ногу, скорее всего, ее сыну. Тем временем, очевидно, ее муж кореец по имени Юлий шептался с отроком.

Я спросил, где Машенька, Клара сказала – спит. Юлий отвесил сыну звонкую пощечину, женщины и я оглянулись на звук, папа и сынуля вежливо нам улыбнулись. Хозяйка дома с одной стороны, Клара – с другой повели меня из прихожей в комнаты, точнее – в отведенную мне комнатушку. Юлик нас догнал и начал объяснять Кларе, почему эту ночь мне, смертельно уставшему, следует провести в одиночестве. Хозяйка помогала мне раздеваться. Одежды, с которых натекла огромная лужа, отдала Кларе, оружие Юлию.