– А ты, брат Полковник, как я погляжу, успокоился. Шутишь, треплешься на отвлеченные темы. Успел обдумать мой план с тротилом, метро и гранатой?

– Нет еще. Пока думаю. И знаешь, брат, чем дольше думаю, тем мне твой план все больше нравится. Кой какие корректирующие предложения имеются, не без этого, но...

– Погоди. Главное, в общем и целом договориться. Коррективы внесем, когда, кроме нас с тобой, прочих претендентов на богатство не останется.

– В принципе, брат, мы собирались сворачиваться. Откровенно говоря, нервы у меня давно пошаливали. Сговорились с Наташкой остальных кинуть, но, знаешь, не доверял я Наташке, хитрожопая баба. Операция с Иннокентием Петровичем была последней, и я...

– Это я понял. Обычное дело. Пока голодные повара готовят торт на общей кухне, действуют дружно и слаженно, а когда торт испекся и в желудке урчит, шеф повар с главным помощником шушукаются в кухонном закуточке, придумывают, как бы все сожрать самим, избавившись от поварят. Ты мне лучше скажи – почему Кеша еще живой? Почему его не добили?

– Наташка в подробности не вдавалась. Мы с Петром Чумакова привезли, про твои якутские сокровища рассказали, и у нее глазки зажглись, отослала нас обратно за тобой, срочно. Сразу, как обнаружили Кавказца со сломанной шеей, один сотрудник повез его в больницу, другой остался с Наташкой. Лишнего человека, чтоб Кешку вывезти и закопать, под рукою не было. Ну а когда я про твои сокровища доложил, Натаха, я думаю, решила и Кешу, и Мишу взять в разработку. Кроме них, голубчиков, про тебя, братишка, нам больше некого порасспросить. Когда ты в моем кабинете облевался и вырубился, я тебя на «Полароид» щелкнул. Показать решил Мишке твою фотографию и сказать, что ты сдох. Извини – что ты умер...

– Извинения излишни, брат. Собрать максимум возможной информации любыми средствами о персоне, коей доподлинно известно, где зарыт клад старого зэка, – дело святое. Между прочим, Полковник, о якутских сокровищах лучше забудь. И вообще забудь, что я сказал. Договорились?

– Я похож на самоубийцу?

– Наоборот. Ты похож на влюбленного в жизнь, умного, знающего себе цену мужчину. И любимая твоя должна соответствовать. Ты любишь жизнь красивую, другой тебе не надо. Ради красавицы жизни ты готов на все... Ладно, хватит трепаться. Я такой же, как ты. Люблю жить. Привык. Окажешь мне услугу? Возьмешь на себя заморочки с Чумаковым и Кешей?

– Понимаю тебя. Мне тоже не особо приятно участвовать в убийстве Наташки. С Кешей и Мишей помогу. Они в подвале с собаками. Ангара и Енисей меня знают, спущусь вниз, открою двери, за которыми прячется Миша и где отдыхает Кеша, овчарки с удовольствием перегрызут горло обоим. А трепаться, брат, между прочим, действительно пора прекращать. Сейчас мимо гаражей проедем и упремся носом в ворота, загораживающие дорогу на территорию конно спортивного центра. Будь готов.

– Всегда готов!

«Нива» притормозила около едва заметной в темноте ограды. Полковник вылез из машины, распахнул створки ворот, вернулся за руль. Автомобиль медленно покатил к выделяющемуся черным силуэтом на фоне темного неба флигелю.

– Ляг на заднем сиденье и прикройся пиджаком, – сказал Полковник. – Нас встречают.

– Кто?

– Какая разница! Сотрудник, которого Наташка оставила при себе. В ее окне сквозь штору просвечивает свет от торшера. Наташа, наверное, наблюдает через прорезь в шторах, как мы подъезжаем, а на крылечке вижу огонек от сигареты.

– Я могу снять тетю Наташу одним выстрелом. Другим погашу сигарету вместе с курильщиком.

– Бульдозер, ты офуел? А если Наташки у окна нет? Я подозреваю, что она подсматривает! Я не уверен!

– Нервничаешь, Полковник?

– Тихо ты! Подъезжаем.

Сан Саныч снял переброшенный через локоть пиджак, откинулся на заднем сиденье, накрыл колени, спрятав под пиджачной тканью вооруженную руку, уронил голову на плечо.